Польский поход (СИ) - Смирнов Роман - Страница 11

Ополчение. Не регулярная армия. Фермеры, лесники, осадники. Здесь, на польских восточных землях, осадников было много: бывшие военные, получившие наделы после двадцатого года, присланные Варшавой осваивать «кресы». Люди с оружием и без иллюзий.

Не испугался — семь человек с ружьями против батальона — не угроза. Но семь человек с ружьями на мосту, который нельзя обойти: это задержка, перестрелка, может быть, трупы. Свои или чужие — одинаково плохо.

— Сазонов, пулемёт на берег. Расчёт на позицию, прицел на опушку — не стрелять.

Сазонов кивнул. «Максим» выкатили из обоза, установили на бугорке у берега. Лента вставлена, наводчик припал к прицелу. На четырёхстах метрах пулемёт бьёт наверняка, промахнуться невозможно.

Поляки увидели. На опушке началось движение — негромкий спор, жесты. Один, в военной фуражке, повернулся и пошёл в лес. За ним второй. Через минуту ушли ещё двое. Последний задержался, посмотрел на мост, на пулемёт, на колонну. Сплюнул. Ушёл.

Мост был пуст.

— Дозор вперёд, — сказал Дорохов. — Осмотреть мост и берег на триста метров. Мин нет — перёд.

Мин не было. Мост выдержал пехоту, хотя доски скрипели и прогибались под шагами. Грузовики Дорохов пускать не стал — переправил вброд, ниже по течению, где нащупали дно. Водители матерились вполголоса: вода по ступицы, мотор чихал, глушитель булькал, но переехали.

Орудий не было — и ждать их сейчас означало терять остаток светового дня. Пивоваров догонит, увидит следы переправы, разберётся. Не впервые.

Окинул взглядом мост, реку, опушку, где минуту назад стояли ополченцы, и повернулся к Сазонову:

— Если появится Пивоваров — передай: мост держит пехоту, технику гнать вброд ниже по течению, дно твёрдое. Ополчение было, ушли, шесть-семь человек, вооружение лёгкое. Мы — дальше.

Уже второй день батальон шёл на запад, не зная, что происходит дальше его головного дозора. Всё, что он имел, — карту с плохими подписями, бинокль и слово старика на лавке.

За мостом дорога пошла лучше — песчаная, между сосен, с твёрдой подушкой. Темп поднялся, строй подтянулся. Бойцы шли молча, без песен — не до того, да и петь особо никто не приказывал. Политрук батальона, Скворцов, с утра пытался завести «Катюшу» в голове колонны, но первая рота не подхватила, и он замолчал, обиженный. Скворцов был человек книжный, из Москвы, и искренне верил, что марш с песней бодрит дух. Может, и бодрит — когда ноги не стёрты до мяса.

Деревня Мосты на карте значилась, в жизни оказалась десятком домов, костёлом, одной мощёной улицей длиной в двести метров. Мощёная — редкая на этих дорогах удача. Батальон прошёл по камню, и звук шагов изменился: вместо чавканья послышался стук, почти городской. Двести метров камня, потом снова грунт.

Из костёла вышел ксёндз. Невысокий, в сутане, с лицом спокойным и тяжёлым. Стоял на крыльце, руки сложены, смотрел на проходящую колонну. Не благословлял и не проклинал. Считал, может быть: сколько, с чем, куда.

Козырнул — ксёндз кивнул коротко, без выражения.

Сумерки начались в пять. Сентябрь, день короткий, небо низкое — темнело быстро, из-за деревьев наползал туман. Дорохов дал команду на привал в полукилометре от следующей деревни, на опушке: жечь костры, поставить охранение, расположиться до рассвета.

Палаток не было. Натянули плащ-палатки между деревьев, кто умел — сообразил шалаш из еловых веток. Бойцы садились на вещмешки, разматывали портянки. Ступни белые, распухшие, у некоторых кровавые мозоли. Фельдшер, старшина Лапин, ходил от группы к группе, мазал йодом, бинтовал. Йода оставалось на два дня, бинтов на три.

Кухня нашлась. Каптенармус Гудков, хитрый мужик из-под Рязани, умудрился протащить полевую кухню через всё это месиво, и к шести часам в котле булькала каша — перловка с тушёнкой. Запах поплыл по опушке, и люди потянулись к кухне, держа котелки, как нищие — миски.

Получил свою порцию — такую же, как у бойцов, без добавки — и сел на поваленную сосну. Ложка, каша, горячий чай из жестяной кружки. Жизнь сузилась до этого: горячая еда после дня ходьбы. Всё остальное — Гродно, приказ, связь, поляки — отступило на время, пока ложка черпала из котелка.

Чирков подошёл, когда Дорохов допивал чай.

— Поймал сигнал. Не полк — соседний батальон, третий. Зубарев вышел.

Зубарев, капитан, комбат-три, шёл параллельно, южнее. Дорохов пошёл к рации. Чирков присел на корточки, держал наушник у уха, второй отвёл в сторону. Треск, шипение, голос далёкий, рваный, но разборчивый.

— Третий — второму. Стоим у Лунно. Связи с полком нет. У вас?

— Нет. С четырёх утра вчера. Обстановка?

— Тихо. Поляков не видели. Танки ушли, где — не знаем. Артиллерия отстала. Ты сколько прошёл?

— Километров тридцать от границы. До Гродно — ещё тридцать.

— У меня — так же. К вечеру девятнадцатого не успеваю.

— Я тоже.

Пауза, треск, потом голос Зубарева — глуше:

— Гродно — знаешь что-нибудь? Кто там?

— Нет. Местные говорят — поляки уходят на запад. Может, пустой.

— А может, и нет.

— Может. Выясним.

— Конец связи. Удачи, второй.

— Удачи, третий.

Чирков снял наушники. Дорохов вернулся к костру. Зубарев надёжный, из одного выпуска, Казанское пехотное, тридцать четвёртый год. Знать, что он рядом, в двадцати километрах южнее, — уже что-то. Не информация, но ощущение: ты не один в этой мокрой темноте.

Полк молчал. Дивизия молчала. Штаб фронта сидел где-то в Минске, двести километров на восток, в другой вселенной, где есть проводные телефоны, карты с актуальной обстановкой и горячий ужин в офицерской столовой. А здесь сосны, туман, перловка и четыреста человек, которые завтра встанут и пойдут дальше, потому что приказ был: Гродно.

Дорохов лёг под плащ-палаткой, накрывшись шинелью. Холод полз от земли, сырость пробирала сквозь сукно. Рядом храпел ординарец. Где-то в темноте негромко переговаривались часовые.

Лежал и перебирал день, как перебирают патроны в подсумке: мост цел, ополченцы ушли, артиллерия в шести километрах позади, Зубарев рядом, связи с полком нет. Потерь нет. Завтра Гродно. Если город обороняется — ждать приказа или соседей.

Если город обороняется — ждать. Правильно? В уставе сказано: при отсутствии связи действовать по обстановке, руководствуясь последним полученным приказом. Последний приказ: занять рубеж на подступах. Про штурм ничего. Но Дорохов знал, как устроена армия: если он придёт к Гродно и встанет, а потом выяснится, что город можно было взять с ходу, — спросят. Почему стоял. Почему не проявил инициативу. Почему не выполнил задачу.

А если полезет на укреплённый город без артиллерии и без связи с соседями — и положит людей — тоже спросят. Почему полез. Почему не ждал. Почему не разведал.

Спросят в любом случае. Армия так устроена.

Дорохов закрыл глаза. Война, в которой не стреляют, — страннее любого боя. Второй день марша, и всё, что он видел, — грязь, дождь, ксёндз на крыльце, старик с самокруткой и шесть мужиков с ружьями, ушедших в лес. Ни одного выстрела, ни одного трупа, ни одного пленного. Только дорога, которая не кончается, и тишина в эфире.

Где-то впереди Гродно. Город, о котором Дорохов не знал ничего, кроме точки на карте.

20 сентября 1939 года. Москва, Кремль

Третий день операции прошёл почти без происшествий. Четвёртый тоже. На Украинском фронте Тимошенко занял Тарнополь, вышел к Станиславову, двигался на Львов. Сопротивления ноль: польские гарнизоны сдавались или уходили, иногда организованными колоннами, с оружием, в направлении румынской границы. Население встречало по-разному: на Волыни — хлеб и флаги, в Галиции — тише, настороженнее. Инцидентов с местными три, мелких, решённых на месте.

На Белорусском фронте то же. Барановичи, Пинск, Молодечно заняты. В Вильно вошли вчера. Город целый, мосты целые, население спокойное. Литовцы на юге ждали своего часа: Вильнюс обещан, но позже, после оформления.