Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин - Страница 8

Какой-то подмастерье подобрал с брусчатки свежую конскую лепешку и швырнул в монаха. Она угодила ему в живот, оставив большое желто-бурое пятно к великому веселью толпы.

Тут же из-за колонн появились несколько дюжих парней и швырнули обидчика в лоток с пирогами. Другие насмешники бросились ему на помощь, и завязалась драка.

Ансельм Беренжер покачал головой и повернулся к отцу Жорда.

— Что за мир, в котором так попирают человека Божьего.

— Таковы уж времена.

— Воистину, отец.

Отец Симон Жорда сунул руки в широкие рукава своей сутаны, чтобы хоть немного их согреть. Он с трудом пытался завершить их деловой разговор. Ансельм понимал, как это непросто — выражать одновременно и сочувствие, и деловой интерес. Ему было жаль монаха; он не сомневался, что это приор настоял на обсуждении дел так скоро после гибели Пейре.

Он еще раз поблагодарил священника за соболезнования и согласился, что такой прекрасный юноша, должно быть, в эту самую минуту вкушает на небесах плоды своей добродетели. Затем он заверил его, что, не считая небольшой задержки, пока гильдия найдет ему подмастерья с такими же способностями, работа пойдет полным ходом. По расчетам Ансельма, они закончат к следующей осени и смогут, как и планировалось, приступить к новым работам в Сен-Сернен.

Симон уже собрался было вернуться к своим обязанностям, но помедлил, почувствовав по поведению каменотеса, что у того на уме что-то еще.

— Что-то не так, каменотес? — спросил он.

Ансельм не знал, как начать. Он ловко управлялся с камнем, но рядом с женой или священником и сам чувствовал себя каменным изваянием.

«Ну и видок у него», — подумал Симон. И все же этот гигант каким-то образом умудрился стать похожим на ребенка, которого вот-вот отчитает отец за какой-то проступок.

— Отец, — пробормотал Ансельм в бороду, — тут такое дело… не могли бы вы оказать мне одну услугу.

— Если это в моей власти, — ответил Симон, подумав, что тот, возможно, просит особого отпущения какого-нибудь греха. Некоторые нечистые на руку священники отказывали в отпущении тех грехов, что тяжелее всего лежали на совести кающегося, чтобы вымогать плату за прощение. Священник мог запросить у крестьянина два-три соля за прелюбодеяние, а с такого, как Ансельм, который мог себе это позволить, — двадцать или тридцать.

Он презирал подобные обычаи. Он не отказал бы в Божьей благодати никому, кто искренне раскаивался.

— Это насчет моей дочери, — сказал он, и у Симона замерло сердце.

— Вашей дочери?

— Ее зовут Фабриция. Она хорошая дочь, добродетельная, и любит Церковь.

— О, если бы все были так благословенны. Что же с ней такое, что вы хотите обсудить со мной?

— Боюсь, она любит Церковь даже слишком сильно.

Симон напряг слух, пытаясь расслышать его сквозь стук зубил о камень — это работали люди вокруг них.

— Разве можно любить нашу Церковь слишком сильно, Ансельм?

— Отец, вы меня знаете, я человек простой, в таких вещах не разбираюсь. Умения, которыми Бог счел нужным меня наделить, я по мере сил использую во служение Церкви. Но есть вещи…

— Что вы от меня хотите, Ансельм?

— Она изъявила желание принять обет и жить по Уставу, стать монахиней. И хотя я знаю, что служить Богу таким образом — великая добродетель, она моя единственная дочь, и я хочу отговорить ее от этого. Я верю, что она сможет лучше служить Богу, будучи хорошей женой и матерью. Вы поговорите с ней, отец?

— Вы хотите, чтобы я убедил ее не делать этого?

— Да.

— Это совершенно невозможно, — сказал Симон и отвернулся, чтобы Ансельм не увидел, как кровь заливает ему щеки. Но он не мог уйти быстро из-за разбросанных у него под ногами каменных глыб, а Ансельм не собирался так легко сдаваться.

— Отец, хоть она всего лишь дочь, я люблю ее всей душой!

— Ваша душа — для любви к Богу.

— Она мой единственный ребенок. Бог не счел нужным благословить наш союз большим числом детей. Я надеялся, что когда-нибудь у меня будет внук, которому я смогу передать те немногие скромные умения, что у меня есть… если бы вы только поговорили с ней, отец.

— Нет лучшего предназначения в жизни, чем вверить ее Богу.

— Но, отец, она всего лишь девушка, и у нее хорошие шансы выйти замуж…

Симон резко обернулся к нему, намереваясь отчитать за назойливость. Но вид этого исполина, дошедшего до заламывания рук, остановил его. «Если бы этот несчастный только знал, что у меня на сердце! Пути Лукавого поистине коварны, — подумал он. — А может, Бог послал мне это испытание. Он хочет, чтобы в этот миг я одолел дьявольскую силу, победил его так же уверенно, как Господь одолел его искушения в пустыне».

— Прошу, поговорите с ней, отец. Будь у меня сын, это был бы дар, который я мог бы отдать Богу, зная его ценность. Но дочь… право, эта жертва только ее одной, и я не верю, что она понимает всю ее тяжесть. Убедите ее, ради меня?

Симон не мог найти слов. Он подобрал подол своей сутаны, перешагнул через большую мраморную глыбу и поспешил прочь.

«Почему он выбрал меня? — гадал Симон. — Просто потому, что знал меня и имел повод часто со мной беседовать?» Были клирики, которые и слова бы не сказали женщине, утверждая, что их пол виновен в грехах Евы, а значит, и в страданиях всех мужчин. Сам он считал, что такие священники просто не доверяют себе, боятся, что чары, которыми Дьявол наделяет женщин, могут совратить их с безгрешного пути.

«Я никогда прежде не причислял себя к ним».

Приходилось признать, что добродетельных мужей в Церкви было немного. Многие клирики знали блуд лучше, чем слова мессы, а у иных монахов, не имей они скандальной репутации, не было бы вообще никакой.

Он всегда считал себя исключением; убедил себя, что в Судный день Бог не найдет ни единого пятна на его чистом сердце. Это было испытание его добродетели, вот и все. И он докажет наконец себе и своему Господу, что Дьявол не властен над ним.

Семья Беренжер жила в узких улочках со стороны Гаронны, рядом с потогонными мастерскими, отбеливальнями и кожевенными цехами вокруг церкви Сен-Пьер-де-Кюизин. Чтобы добраться туда, Симону пришлось пройти через несколько убогих переулков, со всех сторон застроенных мастерскими и лавками. Проклятия шлюх и визги сопливых детей терзали слух. Там бродили шайки подростков, потешаясь над стариками и калеками и затевая кулачные бои у пивных.

Как и в Париже, у жителей города не было иного способа избавляться от отходов, кроме как выбрасывать все на улицу. Шаткие верхние этажи нависали над узкими улочками под разными углами, и однажды Симон уже испытал сомнительное удовольствие ощутить на своей голове содержимое ночного горшка. В одном известном случае даже епископ удостоился такого же помазания. У каждой двери громоздились кучи отвратительных нечистот, где за добычу дрались собаки и свиньи. Симон прижимал к носу надушенный платок, вынужденный вжаться в дверной проем, чтобы уступить дорогу пастуху и стаду забрызганных грязью овец.

Он вышел на небольшую площадь с каменным крестом в центре, на пересечении трех улиц. Здесь и стоял дом каменотеса. Лавки выходили на площадь, а кованые вывески над притолоками скрипели и раскачивались на ветру.

Несмотря на погоду, вокруг медвежьей травли собралась толпа, и по мере того, как росли ставки и сыпались проклятия, голоса становились все громче. Он слышал лай собак и отчаянные, яростные вопли медведя, сражавшегося за свою жизнь. «Мир погряз в грехе, — подумал он. — Лишь вечное имеет ценность».

«Помни об этом, Симон, прежде чем войдешь. Помни об этом».

*

Ансельм Беренжер жил хорошо, ведь как мастер-каменщик он получал двадцать четыре серебряных соля в неделю — сумма, позволявшая ему иметь добротный каменный дом и мясо на столе почти каждый ужин. Симона встретили в гостиной. Посреди комнаты был камин, в решетке уютно потрескивало полено. Над очагом на веревках сушились грибы, чеснок и лук.