Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин - Страница 14

«Посмотри на его выбитые зубы, на его лживые глаза». Это было все равно что смотреть в зеркало.

*

Вернувшись домой, Ансельм первым делом пробил кулаком дверь; дерево раскололось, и его костяшки залило кровью. Элионора ахнула и бросилась к нему, но он оттолкнул ее. Он повернулся к дочери.

— Что он с тобой сделал?

Фабриция в ужасе вжалась в стену.

Элионора встала между ними. Она никогда не видела мужа таким.

— Что с тобой, муж? Говори. Ты нас пугаешь.

Глаза его были дикими.

— Меня уволили по приказу епископа. Без объяснения причин. Когда я говорил со священником из Сен-Сернен, он сказал, что приор нанял другого на работу, которую обещал мне.

— Какое это имеет отношение к Фабриции? — спросила Элионора, но, едва произнеся эти слова, поняла. — Священник! — Она заколотила кулаками по огромной груди мужа. — Что я тебе говорила? Почему ты меня не слушал?

Ансельм перехватил ее руки и посмотрел на Фабрицию.

— Это правда? Он тебя обесчестил?

Она не могла вымолвить ни слова; у Элионоры такой помехи не было.

— Ты говорил, он хороший человек! Нет хороших людей, уж точно не в Церкви!

Ансельм схватил свое шило и направился к двери.

— Я убью этого ублюдка, — сказал он, но тут же обе женщины повисли на нем, каждая на одной руке.

— Нет! — закричала на него Элионора. — Подумай о нас! Что мы будем делать без кормильца? Ты подумал об этом? Убей священника, и нас не пощадят!

Ансельм помедлил, позволил им втащить себя обратно в дом. Он знал, что Элионора права. Они ничего не могли сделать, не против Церкви.

Они приняли решение в тот же день. Он обсуждал это с женой весь долгий день, и они пришли к выводу, что другого выбора нет. Симон, должно быть, убедил приора, который убедил епископа, а раз епископ против него, он не найдет работы ни в одной церкви Тулузы.

— Мы отправимся на юг, в Альбижуа, — сказал он жене. — Там им нет дела до епископа. Начнем все сначала. — Он посмотрел на Фабрицию, сдерживая ярость и жалость. Он бы с удовольствием раздавил череп священника, как орех. — Почему она нам не сказала? — спросил он жену.

— Она пыталась тебя защитить, — ответила она, и он сразу понял, что она права.

— Уедем в конце недели, — сказал он. — Этот вонючий город. Может, если мы уедем достаточно далеко на юг, то найдем немного покоя. Надеюсь, этот ублюдок сгниет в аду.

Верси.

Пробили колокола к ноне, а он все не возвращался, и Рено поскакал в деревню его искать. Он нашел коня сеньора, щипавшего траву у церкви.

Он вошел. В ризнице горел свет. Он дал глазам мгновение привыкнуть к темноте, а затем спустился по узким ступеням в склеп; его сапоги гулко отдавались на каменных плитах.

Филипп зажег свечу у ее усыпальницы и, завернувшись в свой плащ из кроличьего меха, свернулся калачиком на ее гробнице. Его дыхание замерзало в воздухе. Здесь было тесно от смерти — в этом подвале хоронили всех членов баронской семьи на протяжении пяти поколений, и места для новых почти не осталось.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Рено.

— Прощаюсь.

— Ты замерзнешь насмерть.

— Мне все равно.

— Смерть — ложный друг, мой сеньор. Она заставляет забыть о долге перед теми, кто еще жив и на вас полагается.

Филипп провел пальцем в перчатке по грубому камню гробницы.

— Она, должно быть, страдала перед смертью. Я никогда не понимал, почему смерть так долго делает свою работу. Особенно с теми, кто сам не жесток. Она заслуживала лучшего.

— Да. Заслуживала.

— У меня был друг в Утремере. Он был южанином, из Лангедока. Хороший человек. Однажды я видел, как он сбил с ног какого-то негодяя за то, что тот издевался над лошадью. И дважды он спасал мне жизнь. Он был благочестив, регулярно ходил к причастию и никогда никому не причинял вреда. Но смерть его была невообразимой. В стычке он получил ранение в живот и умер неделю спустя, все еще воя от боли. Он заслуживал более легкой участи. А другие, они носили крест, даже когда насиловали женщин, получали величайшее удовольствие, пытая своих пленников, и эти люди пережили наши войны в добром здравии и хорошем настроении. Признаюсь, я не понимаю путей Господних и жизни, которую Он нам дал.

— И все же мы здесь, и мы должны делать все, что в наших силах.

Филипп рассмеялся. Вернее, это был скорее лай — от удивления, а может, он просто смутился, что так откровенно говорил со своим оруженосцем. Он сел.

— Да, ты прав. Мы должны исполнять свой долг. И все же… — Он провел пальцем по высеченному на камне ее имени. — Иногда, если забрать из мира одного-единственного человека, он вдруг становится пустым.

— Она оставила вам кое-что на память о себе.

— Этот мой выродок отнял у меня ее жизнь.

— Уверен, он не хотел оставаться без матери. В этом горе он так же обижен, как и вы. А что ваша добрая жена на небесах, да упокоит Господь ее душу? Разве она хотела бы, чтобы вы его бросили?

Филипп медленно, неохотно сел и хлопнул его по плечу.

— Как ты стал таким мудрым, когда тебе всего восемнадцать лет от роду? Ты прав. Хватит. Покажи мне моего сына.

*

У кормилицы, державшей его, было доброе лицо, и она, казалось, неохотно его отпускала. Ему было уже почти полгода, сосунок, который дрыгал ногами, улыбался и жевал свой кулак, как голодный дровосек. Увидев Филиппа, он одарил его беззубой ухмылкой.

Филипп вошел в комнату, готовый встретить врага, убившего его жену, но этот единственный жест оставил его нагим и безоружным.

— Но он же совершенен, — сказал он Рено, словно ребенка ему вручили по ошибке.

— Он славный мальчик. У него черные кудри, как у вас.

— Но у него глаза матери. Видишь, Рено, они точно такие же. Словно она смотрит на меня.

— Он процветает. Посмотрите на него. Однажды он станет таким же гигантом, как вы.

— Я чувствую ее в нем.

— Ему нужно имя, мой сеньор.

Филипп повернулся к кормилице.

— Каким именем вы его сейчас зовете?

Она опустила голову.

— Просто petit m’sieur[4], мой сеньор.

— Разве его не благословил священник?

— Когда он родился. Священник назвал его Филиппом, в вашу честь.

— Нет, я не хочу, чтобы он был похож на меня. Филиппы этого мира развязывают войны, когда должны заключать мир. Мы назовем его Рено и будем надеяться, что он вырастет таким же прекрасным молодым человеком, как мой юный оруженосец. — Щеки Рено вспыхнули бронзой, ошеломленного такой честью. Филипп передал ребенка обратно кормилице. — Я подвел их, обоих. Я уехал, когда должен был остаться. Я больше никогда этого не допущу.

Сен-Ибар, Страна Ок

весна, 1209 год

В тот час, когда солнце скрывалось за горами, наступало время, когда свет был самым совершенным. Фабриции казалось, что она может протянуть руку и коснуться каждого чахлого тимьяна, каждого куста лаванды и карликового дуба в зарослях гарриги. В долине внизу пшеничные поля и пастбища выглядели как гигантская шахматная доска.

На миндальных деревьях в долине появились почки, и, хотя солнце еще было бледным, а огонь в очаге совсем не грел, если не сидеть прямо у него, началась медленная оттепель. Талый снег ручьями стекал по улочкам, лед, свисавший с крыш и притолок, днем непрерывно капал, а снег, еще лежавший в затененных переулках, превратился в бурую слякоть. Воздух был таким прозрачным, что она могла разглядеть серые ветви берез и ясеней на дальнем склоне долины.

Скоро у нее не останется веской причины носить каждый день шерстяные перчатки.

Она смотрела, как горбун Бернарт медленно и с трудом выходит из восточных ворот и направляется к своему жилищу на другой стороне долины. За плечами он нес несколько жалких луковиц, которые принес на рынок продать. Следом бежали мальчишки, дразня его и швыряя камни. Один из камней скользнул ему по голове, и он рухнул в канаву.