Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин - Страница 12

Но когда он наконец рухнул без сил на камень, все его мысли были лишь о Фабриции Беренжер; он представлял себе нежное прикосновение ее губ, тепло ее дыхания на своем лице, ее шепот, утешающий его в муках. Он больше не был монахом. Он был просто мужчиной.

*

Его рассеянность стала поводом для разговоров в приорате. Настоятелю жаловались на его небрежность на собраниях капитула; студенты сетовали, что его лекции бессвязны и плохо подготовлены.

При любой возможности он тайно ускользал, чтобы понаблюдать за каменотесом и его семьей; вскоре он знал их привычки так же хорошо, как свои собственные. Это была несложная задача, ведь их было всего трое, а у Ансельма не было слуг. Он узнал, что каменотес уходит из дома каждый день на рассвете, а его жена каждое утро, сразу после терции, отправляется на рынок. С этого времени и до сексты Фабриция была дома одна, без присмотра.

*

В воздухе что-то изменилось, неожиданно, ненадолго вернулось тепло — последнее перед зимой. Сегодня ему не нужен был плащ. С юга дул теплый ветер, принося запахи солончаков и моря. На улицах все только об этом и говорили. Странность, аномалия; осень повернула вспять.

Подойдя к ее дому, он не постучал, а вошел прямо внутрь. Фабриция сидела за ткацким станком, пряла шерсть в нить. Она удивленно подняла глаза.

— Моего отца нет дома, — сказала она.

Симон заготовил речь, но теперь не мог придумать ни единого слова. Он просто стоял, сжимая и разжимая кулак.

— Можете подождать здесь, у огня, если хотите, — сказала она.

Он сел на маленький табурет, разум его опустел от паники. Он боялся, что не сможет сделать то, за чем пришел, и в то же время боялся, что сможет. Он вдруг совершенно не знал, как быть.

Как это делается? Со шлюхой платишь свой грош, и она задирает юбки — так, по крайней мере, ему говорили. Жена покорно располагается на брачном ложе и ждет своего господина. Был ли другой способ? Он подслушал, как студенты университета, думая, что он их не слышит, обсуждали городских женщин, говорили, что одни позволяют, а другие — нет. Похоже, все зависело не только от нрава девушки, но и в значительной степени от нрава мужчины, от его смелости в словах и действиях.

Он ничего не знал о таких уловках. Он едва поверил своим ушам, когда услышал собственный голос:

— Фабриция Беренжер, я думаю о вас днем и ночью. Я не могу думать ни о чем другом. Я горю.

Он схватил ее за руку и рывком поднял на ноги. В тот миг в нем не было нежности; он был одержим лишь одним — сделать это, взять то, чего так отчаянно желал. Как обычный вор.

Он повалил ее на твердый пол и задрал юбки. Она не сопротивлялась, и он был бесчувственен к ее боли, когда овладевал ею, и не слышал ее протестов. Все кончилось быстро: внезапный, судорожный миг, который он пытался замедлить или остановить, и вот все было кончено.

Слишком быстро пришел этот кипящий миг экстаза и отчаяния; он вскрикнул, на мгновение вознесясь на небеса, и тут же был низвергнут обратно. Его тело едва перестало содрогаться, как его охватил чернейший стыд. Он слышал, как кровь стучит у него в ушах, и желал лишь одного — оказаться где угодно, только не здесь. Он затаил дыхание. «Я буду проклят этим мгновением навеки».

Его затошнило от отвращения к содеянному. Он вскочил на ноги, оправил рясу и выбежал из дома, не оглядываясь.

Верси.

Целыми днями, куда бы он ни посмотрел, рядом был Рено. Он таскался за ним, как потерявшаяся собака, отскакивая, когда Филипп швырял в него флягу с вином, и неизменно возвращаясь, когда его ярость иссякала.

Отец Рено, Готье, был оруженосцем его собственного отца; они сражались бок о бок в Утремере, и это их сблизило. Он помнил, как мальчишкой видел их сидящими за столом в большом зале, словно братья, пьяными, опирающимися друг на друга и слишком громко хохочущими. Это был единственный раз, когда Филипп видел своего отца разгульным.

Готье потерял глаз в Акре в бою с сарацинами, и шрам тянулся от линии волос до челюсти, отчего одна сторона его лица выглядела так, будто была из воска и ее оставили слишком близко к огню. Это делало его устрашающим. Когда он выпивал лишнего, ему доставляло удовольствие гоняться за детьми и служанками по залу, рыча, как медведь. Сам Филипп помнил его лишь как добродушного человека с пристрастием к цукатам.

Готье и отец Филиппа поссорились незадолго до смерти отца, и отец Рено нашел службу в другом месте. Готье умер прежде, чем они успели помириться. Это было единственным сожалением его отца, и на смертном одре он заставил Филиппа пообещать, что тот загладит вину. «У него где-то есть незаконнорожденный сын», — сказал он.

Поэтому, когда Филипп вступил во владение Верси, он послал за ним, к изумлению и облегчению всех.

Он прибыл в День всех усопших, в самый дождливый день на памяти Филиппа: дождь лил отвесно с неба цвета олова, безветренно, грязь по щиколотку. Рено сидел на пегом пони, чьи бока дрожали от холода и тоски, в сопровождении двух оруженосцев, едва ли старше его самого.

В часовне пробили к ноне, но день уже угасал. Привратник и конюхи вышли с Филиппом встретить его, все торопились вернуться к огню в большом зале и к чашке теплого пряного вина. Рено и тогда не был крепким мальчиком; у него были детские кудряшки и лицо пораженного ангела. Но больше всего выделялись его глаза — поразительного голубого цвета.

— Ты замерз? — спросил его Филипп.

— Бывало и холоднее.

«Неужели?» На нем был лишь кожаный плащ поверх тонкой туники. Филипп видел утонувших собак и с лучшим видом.

— Ладно, юноша, — сказал он. — Как насчет теплого огня и горячей говядины? Что скажешь, юный сэр?

Мальчик помедлил, лицо его было серьезным.

— Сначала я должен позаботиться о своей лошади.

— Дед тебя этому научил? Что ж, у нас здесь есть конюхи, чтобы этим заняться. — Он бы снял его с лошади, как ребенка, но вместо этого Рено соскользнул с седла и, заложив руки за спину, последовал за Филиппом в замок.

«Подойдет», — подумал Филипп.

От него шел пар, когда он стоял у огня. Даже губы у него были синие. Мужчины смеялись, женщины суетились.

— Меня зовут Рено, — сказал он.

— Я знаю, кто ты.

Женщины растерли его льняными полотенцами и уже собирались раздеть прямо в зале, но он вмешался.

— Мы, джентльмены, удалимся, чтобы одеться наедине, — сказал он и повел мальчика наверх, в спальню.

Это было десять лет назад. За прошедшие годы он научил его направлять копье на квинтену, сражаться мечом, булавой и кинжалом и сидеть в седле с прямой спиной. Он также показал ему, как пользоваться длинным луком, и у мальчика была самая твердая рука и самый меткий глаз из всех, кого он когда-либо видел. Он планировал купить ему пальфрея[3], доспехи и меч в новом году и посвятить в рыцари на пасхальном празднике.

За год, что его не было, он вырос; до отъезда был совсем тростинкой, а теперь оброс мясом и огрызался. У него были голубые глаза и песочные волосы, как у его отца, такой же упрямый и донельзя преданный.

— Сеньор, вам следует поесть, — сказал он.

— Я не голоден, — прорычал Филипп.

Но он позволил Рено помочь ему встать на ноги и, пошатываясь, спустился вниз. Собаки обгладывали кости на полу, обнюхивали разбросанные недоеденные бурые груши. Грязь по всему залу, и никто не подумал подмести тростник. Со стороны соломы у остывшего камина доносился храп, а из конюшен — смех. Он подошел к окну и увидел, как конюхи играют в бабки во дворе. А должны бы кормить лошадей и чистить стойла.

Он рывком поднял на ноги ближайшего слугу и схватил его за ухо.

— Хозяин дома и с горем покончил. Сегодня — только нагоняй, завтра спущусь с плетью. Так что занимайтесь-ка своими делами.

Остальных он выкатил из соломы пинком. Они разбежались: плеть ему не понадобится. Он бы и так ее не применил, но им об этом знать было не обязательно.