Как я стал хозяином странного замка в другом мире. Книга 8 (СИ) - Евтушенко Сергей Георгиевич - Страница 2

Говорил ли правду волшебник насчёт своей души или нет, неясно, но проводником он оказался грамотным. В обычных обстоятельствах я бы положился на поисковый амулет, либо потратил время на разведку, сейчас — просто следовал коротким и чётким указаниям. Мы бежали, сворачивали, пригибались и протискивались, открывали и выбивали двери, частично расчищали завалы, углубляясь в лабиринт коридоров и тоннелей. Быстро стало понятно, что подземная часть банка была связана со множеством соседних зданий и структур. Как вскользь заметил Мерлин — для спасения жителей в случае катастрофы, затрагивающей поверхность. Сегодня же катастрофой стали сами жители — точнее, то, что от них осталось.

Но что хуже всего — они не отставали.

— Что им вообще от нас надо? — мрачно вопросил я, когда откуда-то из-за спины нас настигла очередная волна хриплого рёва. — Мясо? Мозги?

В классических произведениях про зомби живые мертвецы зачастую управлялись паразитами — растениями или грибами, пытающимися размножиться за счёт человечества. Теоретически, местные иссохшие могли распространять проклятье нежити, но они атаковали даже своих сородичей, сброшенных с верхних уровней, не говоря уж о Мордреде.

— Направо, — скомандовал Мерлин, — Дальше до конца коридора и вверх по лестнице на один пролёт… Им не нужна плоть или кровь, их терзает иная жажда.

Я вообще не ожидал, что на мой вопрос последует какой-то ответ, но маг продолжал — тем же резким, отрывистым тоном, каким и отдавал указания по направлению бега.

— Те, кто лишился разума и души из-за старого проклятия, чуют то, что давно потеряли. Встревоженные, они алкают возможность жизни, что ещё едва теплится в обитателях Авалона. Со временем жажда приглушается, позволяет погрузиться в сон, но сейчас что-то подстёгивает их, гонит на охоту. В таком состоянии проклятые мертвецы становятся сильнее, и даже могут менять форму, дабы настигнуть добычу.

«Что-то» не только подстёгивало орду, оно разбудило её в первую очередь. А точнее, кто-то — наблюдавший за нами со стороны, а затем отдавший команду на сброс несчастных горожан Камелота с верхних уровней. Двери банка были неплохо укреплены, но мертвецам понадобилось не больше часа, чтобы проломиться внутрь. А сейчас — судя по нарастающему вою — орда сокращала расстояние с упорством, достойным лучшего применения. Иссохшие из Полуночи не могли и мечтать о такой эффективности, даже если бы собрались со всего замка и объединились для общей цели.

Значение слов Мерлина о том, что наши преследователи могут «менять форму» дошло до меня лишь спустя несколько минут — когда мы добрались до относительно ровного и широкого тоннеля, уходящего наверх под едва заметным наклоном. Похоже, что это был финальный участок перед выходом наружу — от которого оставалось совсем недалеко до ближайшей большой башни. Мы ускорили темп, но на полдороги нас нагнал новый звук — нарастающий шорох и стук из темноты позади. Возможно, лучшей стратегией было продолжать бег, не оглядываясь, но я не мог подставить под удар своих спутников.

Я обернулся, не ожидая ничего хорошего — и увиденное подтвердило мои ожидания.

То, что гналось за нами, больше не могло считаться толпой или даже ордой, состоящей из отдельных мертвецов. Они слиплись, сплавились воедино, образуя тварь, сильнее всего напоминающую страшилище из шахты города Пепла. Там, где Бертрам фон Харген проводил смелые эксперименты с собственной формулой проклятья нежити, и её воздействию на ничего не подозревающих людей. Беспорядочно торчащие из боков конечности толкали вперёд невообразимо ужасную тушу, занимающую почти всё пространство тоннеля, сверху донизу. Спереди скалилось зубами-рёбрами подобие безглазой головы с широко разверстой пастью. Только вот драконов мы на этот раз с собой не захватили.

Отряд прибавил ходу — но и без дополнительных расчётов стало ясно, что оно настигнет нас задолго до выхода.

Я не стал задаваться вопросами, в духе, как эта махина смогла прорваться через самые узкие участки лабиринта, или как она умудрялась развивать столь бешеную скорость при солидной массе. Анализировать природу амальгамы, порождённой проклятьем нежити, лучше на приличном расстоянии от объекта изучения.

— Бегом к башне! — крикнул я, заметив, что мои спутники слегка замедлились в темп со мной. — Я догоню!

Слегка притормозив и пропуская вперёд основной отряд, я развернулся, высаживая в подобие башки пули Райнигуна, одну за другой. Моё фамильное оружие посредственно работало против чудовищ, состоящих из отдельных «компонентов» — и всё же, оно работало. Каждое попадание вырывало солидный кусок из тела амальгамы, заставляя если не остановиться, то хотя бы замедлиться. Десятки слившихся воедино иссохших тел сгорали без пламени и дыма, оставляя после себя лишь чёрный прах.

Я не считал патроны — и лишь когда вместо очередного выстрела раздался сухой щелчок, перебросил револьвер в левую руку и потянулся за патронташем. Время застыло, и это был подходящий момент, чтобы подумать над дальнейшей тактикой. Вместо этого я перезарядил своё фамильное оружие на лету и продолжил огонь.

Неразумно. Расточительно. Велик шанс остаться с пустой обоймой против почти бесконечного числа врагов, способных на опасные сюрпризы. Но практика всё ещё оставалась единственным способом узнать новые возможности Райнигуна — и не обычная практика с экономией и тщательным подсчётом выстрелов. К этому моменту я успел убедиться, что Полночь ценила ярость, доминацию, и даже некоторую степень безрассудства. Так что нужно сделать, чтобы оружие её хозяина вновь могло уничтожать целые армии?

БАХ! БАХ-БАХ-БАХ-БАХ! БАХ! Щёлк.

Перезарядка. Я не стал удивляться, что патронташ вновь оказался полон — и второй раз не воспользовался замедлением времени. На меня и на моих друзей всё ещё наступал враг, которого требовалось уничтожить — враг, который испепелялся недостаточно быстро. Теперь я стрелял, почти не целясь, спуская обойму за считанные секунды, и перезаряжаясь так, словно в самом деле мог делать это до бесконечности.

Не знаю, было ли это правдой на самом деле, или просто чем-то, во что мне хотелось верить. Но главное, что в это поверила амальгама, синхронно и без лишних колебаний.

Я продолжал стрелять.

Я стрелял, когда безумное, невозможное чудовище начало разваливаться на части не из-за испепеляющих серебряных пуль, а по своей воле. Я стрелял, когда отдельные куски, зачастую состоящие из двух-трёх слипшихся воедино тел, разворачивались и пытались удрать, но тут же затаптывались собственными сородичами. Я стрелял и стрелял, и стрелял, и стрелял, а затем перезаряжался и стрелял снова, пока всё пространство тоннеля передо мной не заполнил чёрный прах, в котором почти невозможно было различить движения. Орда иссохших мертвецов вспомнила, что такое страх — возможно, впервые за последние тысячелетия.

Если так подумать, одно из основополагающих человеческих чувств. Так, глядишь, уцелевшие и вспомнят, что значит — быть живыми.

— Вик!

— Я в норме, Кас, — прохрипел я, и тут же понял, что нагло солгал.

Ноги не держали, руки тряслись, голова шла кругом — да я едва стоял! Осознание пришло в следующий миг — когда до меня дошло, что рукоять Райнигуна была совершенно ледяной, хотя стволом можно было кипятить воду. Моё фамильное оружие не могло взять столько боеприпасов «из воздуха», и оно перезаряжалось за счёт ближайшего доступного источника — меня самого. Если бы иссохшие всё же забыли о страхе, то в рукопашном бою растащили бы меня по кусочкам с минимальными усилиями. И это я начал стрелять, находясь почти в пиковой форме — насколько это было возможно за пределами Полуночи.

И всё равно — чистая победа. Огромный потенциал на будущее! Если бы ещё не было так больно…

— Я… не вполне в норме, — передумал я, каким-то чудом умудрившись запихнуть Райнигун в кобуру с первой попытки. — Но опасность, кажется, миновала.

Моя возлюбленная одним движением оказалась рядом со мной, и вот уже мы поднимались к выходу. Я, кое-как переставляющий ноги, и Кас — с моей рукой, переброшенной через её шею.