Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 52

— Сижу, Игнат. Крепость неприступная. Гарнизон злой, вооружен иголками.

— Оно дело такое, — философски заметил казак, почесывая коню шею. — Бабское дело — оно хитрое. Ты тут хоть пушкой бей, не откроют, пока сами не решат. Кстати, я тут на рынке был. Овес-то подорожал, зараза. Гривенник за меру просят! Спекулянты проклятые. Говорят, неурожай будет.

— Купи, сколько надо, — махнул я рукой. — Денег у Степана возьми. Лошадей кормить надо хорошо, им еще нас возить.

Игнат ушел, а я остался наедине со своим блокнотом и мухами.

Второй час тянулся, как резина. Я уже наизусть выучил трещины на штукатурке дома напротив. Я знал, с какой периодичностью выходит на крыльцо приказчик из лавки колониальных товаров, чтобы проветриться или подышать свежим воздухом. Я мог с закрытыми глазами описать всех голубей в этом квартале.

К третьему часу я был близок к тому, чтобы начать проектировать автоматический раскройный станок, просто от скуки.

Наконец, когда терпение мое уже начало потрескивать, как перегретый металл, дверь мастерской приоткрылась. Выглянула молоденькая помощница мадам, в чепце, сбитом набок.

— Месье! — пискнула она, заметив меня на лавке. — Мадам просит подождать еще чуть-чуть! Мадемуазель почти готова! Только кружево на подоле нужно поправить, оно легло не так, как хотелось мадам!

— Чуть-чуть — это сколько? — мрачно спросил я, поднимаясь.

— Ой, ну… Чуть-чуть! Немножко.

Она шмыгнула обратно и заперлась.

Эти немножко растянулись на добрый час, а то и полтора. Я успел исписать половину блокнота ерундой, выпить кувшин теплого кваса, купленного у разносчика, и дважды обойти квартал, просто чтобы размять затекшие ноги.

Я думал о том, что пережил атаку медведя. Я пережил путешествие во времени, стрельбу, пожары и тифозный барак. Но ожидание под дверью модистки оказалось изощренной пыткой, к которой меня жизнь не готовила.

Когда солнце уже перевалило за полдень, дверь, наконец, распахнулась настежь.

На крыльцо вышла Аня.

И мир вокруг замер.

Она была в своем обычном платье, в том самом, в котором приехала. Но лицо…

Её лицо сияло так, что, казалось, оно освещало улицу лучше любого солнца. В глазах плясали такие черти, такой восторг, что у меня перехватило дыхание. Она не шла — она летела, едва касаясь ступеней.

— Андрей! — выдохнула она, подбегая ко мне и хватая под руку. Хватка у неё была железная, как у клещей. — Ты не представляешь… Ты просто упадешь!

Я смотрел на неё, забыв про усталость, про жару, про проклятое ожидание. Плевать на всё. Если ради этого взгляда нужно было сидеть на лавке неделю — я бы сидел.

— Готово? — хрипло спросил я.

— Почти! Остались мелочи! Но оно… Андрей, мадам — гений! Просто гений! Я в зеркало смотрела и не верила, что это я. Там не я, там… королева!

Она тащила меня прочь от мастерской, почти бегом, словно боялась, что магия развеется, если мы задержимся.

— Я ничего тебе не скажу! Не пытай! — тараторила она, сжимая мой локоть. — Ни про цвет, ни про фасон! Сама не знаю, как доживу до свадьбы, чтобы надеть его по-настоящему!

— И не надо, — рассмеялся я, едва поспевая за ней. — Пусть будет сюрприз. Главное, что ты довольна.

На пороге мастерской появилась сама мадам Дюбуа. Она выглядела уставшей, но довольной, как генерал после выигранной битвы. Прическа ее немного растрепалась, но взгляд был победным.

— Месье Воронов! — крикнула она мне вслед. — Вы самый терпеливый мужчина в губернии! Ваша невеста вас стоит! Берегите её, и, ради Бога, не давайте ей толстеть до венчания! Корсет не резиновый!

Я только махнул ей рукой и рассмеялся.

Если бы она знала… Если бы она знала, мадам, откуда я пришел и через что прошел, она бы поняла, что три часа на лавке — это такая мелочь по сравнению с вечностью.

Мы шли по улице, и Аня вдруг резко остановилась. Люди обходили нас, косясь на странную пару — взъерошенного мужчину с блокнотом и сияющую женщину, которая смотрела на него так, как смотрят на божество.

Она повернулась ко мне, взяла за лацканы сюртука и посмотрела прямо в глаза. Серьезно. Без смеха.

— Спасибо, что ждал, — сказала она тихо. — Я знаю, ты хотел удрать. Я знаю, что у тебя там паровозы в голове, нефть, эти твои проклятые трубы… Я видела, как ты на часы смотрел. Но ты был здесь. Сидел на этой дурацкой лавке. Это… это важно, Андрей.

У меня что-то сжалось в груди. Не от жалости, а от нежности. Она понимала. Она всё понимала — и про мое нетерпение, и про то, что мне этот мир тряпок чужд. И ценила это.

Я накрыл её ладони своими.

— Аня, — сказал я, и голос мой прозвучал глуше, чем я хотел. — Я буду ждать тебя хоть под дверью, хоть у алтаря, хоть на краю земли. Лишь бы ты потом оттуда вышла ко мне. Понимаешь?

Она кивнула, шмыгнув носом, и уткнулась лбом мне в плечо, прямо посреди улицы, наплевав на приличия.

— Понимаю, — прошептала она. — Пошли домой. Я голодная, как волк. Примерка отнимает сил больше, чем перегонка нефти.

— Пошли, — согласился я, обнимая её за плечи. — Я как раз, пока ждал, заказал, чтоб домой пельмени принесли с трактира.

Мы зашагали прочь, и я чувствовал, как с души свалился огромный камень. Самая страшная битва — битва с портнихой — была выиграна.

Неделя пролетела как один бесконечный, суматошный день, склеенный из обрывков разговоров, скрипа перьев и запаха сургуча. Кажется, я даже спал урывками, между подписанием очередной купчей и проверкой чертежей.

Степан превзошел сам себя. Он носился по городу челноком, появляясь в конторе только затем, чтобы схватить новую пачку ассигнаций и исчезнуть в недрах какого-нибудь присутственного места. Результат его беготни лежал передо мной на столе стопкой гербовой бумаги, толстой, как хороший роман.

Я перебирал листы. «Пустошь 'Гнилой Лог»«, 'урочище 'Волчья Падь»«, 'земли казенные, неудобные для пашни и сенокоса», «круглогодично заливные луга».

По документам выходило, что артель «Воронов и Ко» сошла с ума и скупила половину уездных болот и буреломов. Для любого нормального человека это выглядело как блажь богатого самодура, решившего разводить комаров в промышленных масштабах. Для нас это был непробиваемый щит вокруг нефти. Буферная зона, куда ни одна посторонняя душа не сунет нос без нашего ведома.

— Безупречно, — констатировал я, откладывая последнюю купчую. — Степан, ты волшебник. Если бы бюрократия была религией, тебя бы канонизировали при жизни.

Степан, сидевший напротив и отдувавшийся после очередного забега, скромно потупился, протирая очки краем сюртука.

— Стараемся, Андрей Петрович. Чиновники нынче сговорчивые пошли, особенно если к прошению правильный «аргумент» приложить. Но это еще полбеды.

Он водрузил очки на нос и посмотрел на меня с выражением мученика, идущего на эшафот, но гордого своей миссией.

— Я был у отца Серафима. В Екатерининском соборе.

Я напрягся. Церковные дела пугали меня куда больше, чем предстоящий объем работы по перегонке нефти. Там все было зыбко, непонятно и зависело от настроения человека в рясе, а не от законов физики.

— И как? Анафеме не предал?

— Обошлось без анафемы, но попотеть пришлось изрядно. Отец Серафим — кремень. Говорит: «Венчание — таинство великое, а не сделка купеческая, впопыхах не делается». Я ему про вашу занятость, про заводы, про государственную пользу. А он мне про благодать и каноны.

Степан вздохнул, вспоминая, видимо, долгие часы увещеваний.

— В общем, сторговались мы на третье сентября. Как раз жара спадет, страда закончится, пост Успенский пройдет. Самое время для свадеб.

— Третье сентября, — повторил я, пробуя дату на вкус. Звучало неплохо. Осень, золото листвы, прохлада, нефть уже течет рекой… — Годится.

— Годится-то годится, Андрей Петрович, но есть условие.

— Какое еще условие?

— Три беседы. Лично. С вами и Анной Сергеевной. До венчания. О семейной жизни, о долге супружеском, о воспитании детей в страхе божьем. Отец Серафим сказал твердо: без бесед венчать не станет, хоть сам архиерей прикажи.