Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 50

Спустившись вниз, я обнаружил Аню в гостиной. Она сидела у окна с чашкой кофе и, судя по хитрому прищуру, замышляла что-то недоброе.

— Доброе утро, инженер, — сказала она, не отрываясь от созерцания улицы. — У меня есть план.

— Звучит угрожающе, — я сел напротив, наливая себе сбитня. — Опять к модистке? Я не выдержу еще четыре часа на лавке под липой, меня там уже голуби за своего принимают.

— Нет. Сегодня у нас выходной. Настоящий. Мы идем гулять. Просто так. Как обычные люди.

— Обычные люди? — я хмыкнул. — Это те, кто не строит танки и не перегоняет нефть в сарае?

— Да. Те, кто ходит по набережной и просто отдыхает, ни о чем не заботясь. Я хочу увидеть город. Не из окна экипажа, а ногами. Ты со мной?

Отказать я не мог. Да и не хотел. В конце концов, мне тоже нужно было проветрить голову от схем ректификационных колонн.

Мы вышли на улицу. Погода стояла изумительная — не жарко, но солнечно, тот самый уральский август, когда воздух уже прозрачен и пахнет пылью и яблоками.

Екатеринбург жил своей неспешной купеческой жизнью. Мимо проезжали пролетки, солидные бородачи в картузах раскланивались друг с другом, приподнимая шляпы. Барышни под зонтиками чинно семенили по деревянным тротуарам, стараясь не запачкать подолы.

И мы шли среди них. Я — в сюртуке, который Степан заставил меня купить («Негоже, Андрей Петрович, к губернатору в рабочей куртке ходить, чай не в забой лезете»), Аня — в легком светлом платье. Мы выглядели как приличная пара. Почти. Если не считать того, что у «приличной барышни» была походка человека, привыкшего перешагивать через валежник, а у «господина инженера» руки не отмывались от въевшегося мазута никаким мылом.

Мы свернули к рынку.

Здесь царил хаос. Запахи смешивались в густой коктейль. Торговки орали, зазывая покупателей, мужики торговались до хрипоты за воз сена.

Аня вдруг остановилась у прилавка с лентами и кружевами.

— Смотри, какой цвет! — она указала на моток атласной ленты глубокого синего оттенка.

— Синий, — констатировал я. — Как твоя «парадная» юбка.

— Это не просто синий, ворчун. Это васильковый. И он идеально подойдет к… впрочем, неважно.

Она подошла к торговке — дебелой бабе с румяными щеками.

— Почем аршин?

Торговка оценила платье Ани, мой сюртук и решила, что перед ней легкая добыча.

— Пять копеек, барышня. Товар заграничный, лионский шелк!

Я хотел было полезть за кошельком, но Аня остановила меня жестом.

— Пять? За эту тряпицу? — она фыркнула так пренебрежительно, что торговка даже поперхнулась. — Да он у вас на солнце выгорел с одного краю, поглядите сами! А плетение? Это же не Лион, это в лучшем случае Иваново, да и то третий сорт. Две копейки, и я возьму три аршина.

Торговка побагровела.

— Да ты что, милая! Две копейки! Да я сама его брала по три!

— Тогда вас обманули, — парировала Аня. — Три копейки, и ни гроша больше. Или мы идем к соседям, у них выбор лучше.

Начался торг. Жестокий и беспощадный. Я стоял в стороне, наблюдая, как моя невеста, племянница одного из богатейших людей империи, сражается за копейки с рыночной торговкой. Это было красиво. Она наступала, отходила, использовала запрещенные приемы вроде «ну пойдем, Андрей, здесь ничего стоящего нет», возвращалась.

Через пять минут торговка сдалась.

— Забирай! — махнула она рукой, отмеряя ленту. — Ну и барыня, чисто клещ! Хватка как у купчихи первой гильдии! Где ж таких берут-то?

— Места знать надо, — подмигнула Аня, забирая покупку.

Мы отошли, и она расхохоталась.

— Ты видела ее лицо? — спросил я, улыбаясь. — Она тебя прокляла, по-моему.

— Не прокляла, а зауважала. На рынке нельзя просто платить, Андрей. Это скучно. Здесь надо играть.

Мы шли дальше, протискиваясь сквозь толпу. Я чувствовал себя странно легко. Никакой ответственности. Никаких решений, от которых зависят жизни. Просто солнце, шум толпы и Аня рядом.

У ювелирной лавки я остановился. Витрина была скромной, но на бархатной подложке лежали золотые сережки. Маленькие, аккуратные, с крохотными зелеными камешками. Уральские изумруды или хризолиты — я не разбирался, но они вдруг показались мне невероятно подходящими к её глазам.

— Зайдем, — сказал я, потянув ее за руку.

— Зачем? Андрей, у меня есть украшения…

— Тс-с. Это приказ генерального конструктора.

В лавке ювелир, сухонький старичок в очках, встретил нас поклоном.

— Вот эти, — я указал на серьги. — Можно посмотреть?

Аня взяла их в руки. Камни вспыхнули зеленым огнем в полумраке лавки.

— Они красивые… — прошептала она.

— Примерь.

Она надела их, глядясь в маленькое зеркальце на прилавке. Повернула голову. Зеленые искры в ушах и зеленые искры в глазах.

— Берем, — сказал я, доставая ассигнации.

— Андрей, они дорогие…

— Ты за кого замуж собралась, забыла? Носи. Прямо сейчас.

Мы вышли из лавки, и она снова посмотрелась в свое карманное зеркальце, прямо посреди улицы, подставляя лицо солнцу.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Они чудесные.

— Тебе идет.

Мы продолжили путь. Живот предательски заурчал, напоминая, что завтрак был давно, а свежий воздух пробуждает зверский аппетит.

— Знаешь, чего я хочу? — спросил я, оглядываясь в поисках вывески. — Пельменей. Настоящих, сибирских. Горячих, с маслом и уксусом. Чтобы пар шел.

— Пельмени? — переспросила Аня. — Здесь есть отличный трактир на углу, там их подают с рубленой говядиной.

Трактир оказался шумным, но чистым. Мы заняли столик в углу.

Когда половой принес дымящуюся миску, я чуть не зарыдал от умиления. Артельная каша — штука питательная, спору нет, но пельмени… Это была пища богов.

Я съел одну порцию. Потом вторую. Аня смотрела на меня с легкой усмешкой, деликатно работая вилкой.

— Ты лопнешь, — предупредила она, когда я заказал третью.

— Не лопну. Это стратегический запас. Вдруг опять война, а я голодный?

После обеда мы еле выкатились на улицу. День клонился к вечеру. Мы брели к дому Степана, не торопясь, просто наслаждаясь моментом тишины.

Вечер мы провели в гостиной. Степан Михайлович притащил откуда-то журнал «Сын отечества», где были опубликованы стихи Пушкина «Погасло дневное светило».

— Почитаешь? — попросила Аня, устраиваясь в кресле у нашей новой керосиновой лампы.

— Лучше ты, — отмахнулся я. — У меня голос не для стихов, мне только команды орать.

Она раскрыла книгу. Свет лампы падал на страницы ровно, ярко, не дергаясь и не коптя.

'Погасло дневное светило;

На море синее вечерний пал туман…'

Голос у неё был мягкий и глубокий. Степан сидел напротив, сложив руки на животе, и слушал. Но я видел, что смотрит он не на Аню, а на лампу. В его взгляде читалось суеверное восхищение. Он, человек счетов и гроссбухов, всё еще не мог поверить, что эта стекляшка с вонючей жидкостью внутри может давать такой свет. Ровный, белый и неестественно яркий для девятнадцатого века.

Игнат в тот вечер не появился. Он вернулся только под утро.

Я встретил его во дворе, когда вышел размяться.

— Где пропадал, служивый? — спросил я. — Неужто подженился?

Игнат фыркнул, умываясь из бочки.

— Подженишься тут… Службу нес я, Андрей Петрович. Негласную.

— И как успехи?

— Интересно девки пляшут, — он вытер лицо полой рубахи. — Бродил я по кабакам. Там, где мастеровые сидят, да приказчики мелкие. Слушал.

— И что говорят?

— Говорят про вас. Всякое говорят. Что Воронов — колдун, что железо заговаривает. Но больше с уважением. Вспоминают, как вы деревню от огня спасли. Как тиф остановили. Народ он ведь что? Он добро помнит, хоть и брешет много. Говорят: «Вот, дескать, барин настоящий. Строгий, но справедливый. Не то что наши живоглоты».

Он помолчал и добавил:

— Героем вас кличут, Андрей Петрович. Народным заступником. Байки травят, что вы медведя голыми руками заломали, а из шкуры шубу сшили.