Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 48

Аня, улыбнувшись фыркнула и поправила манжету на рукаве платья.

— Это вежливость, Андрей. К модистке нельзя идти растрепой. Она должна видеть фактуру, с которой работает, а не лесное чучело. Вставай, лежебока. Нас ждут великие дела.

Великие дела располагались на Вознесенском проспекте, в добротном каменном доме. Вывеска гласила: «Modiste Madame Dubois. Моды и уборы».

Мы поднялись на второй этаж. Дверь звякнула колокольчиком, и нас накрыло запахом лаванды и горячего крахмала. Внутри было светло, чисто и… страшно. Страшно чисто для человека, который последние месяцы провел по колено в мазуте.

Навстречу выплыла сама хозяйка.

Мадам Дюбуа оказалась крохотной, сухой француженкой лет пятидесяти. Вся она состояла из острых углов, накрахмаленных юбок и булавок, торчащих в прическе, как антенны радиста.

Взгляд у неё был рентгеновский. Она окинула Аню с головы до пят, задержалась на секунду на её талии, хмыкнула и перевела прицел на меня.

— Bonjour, mademoiselle Demidova, — проскрипела она. — Я получила вашу записку. И месье… Воронов, полагаю?

Я поклонился, чувствуя себя медведем, забредшим в лавку фарфора.

— Рад знакомству, мадам.

— Посмотрим, — многозначительно ответила она. — Анна Сергеевна, ma chérie, вы похудели. Тайга вам не к лицу, кожа обветрена. Ничего, мы это поправим шелком и правильным цветом. Проходите за ширму.

Аня бросила на меня извиняющийся взгляд и скрылась в недрах мастерской.

Я остался стоять посреди комнаты, не зная, куда деть руки. Вокруг висели манекены в полуготовых нарядах, лежали обрезы тканей.

— Месье, — голос мадам донесся из-за ширмы, где уже шуршала одежда. — Вы тут лишний.

— Простите? — не понял я.

— Мужчинам нельзя, — отрезала она, появляясь передо мной с сантиметровой лентой на шее, как удавом. — Это таинство. Дурная примета — видеть невесту в процессе создания. Идите. Погуляйте. Выпейте… что вы там пьете? Квас? Водку?

— Я подожду здесь, в кресле…

— Нет! — она топнула маленькой ножкой. — Вы будете смущать. Вы будете вздыхать. Вы будете смотреть на часы. Вон. В коридор. Нет, лучше на улицу. Дышать воздухом полезно для цвета лица жениха.

Меня выставили.

Буквально. Вытолкали за дверь, вежливо, но непреклонно, закрыв перед носом лакированную створку.

Я оказался на улице, залитой утренним солнцем, чувствуя себя полным идиотом. Генеральный конструктор, владелец заводов, (газет, пароходов) и нефтяных скважин стоял на тротуаре, изгнанный портнихой.

Напротив мастерской, под раскидистой липой, обнаружилась лавка. Я уселся на неё, вытянув ноги.

Мимо прошел разносчик с лотком.

— Квас холодный, ядреный! С изюмом!

— Давай, — махнул я рукой.

Квас оказался действительно неплохим, резким, бьющим в нос. Я пил, глядя на окна второго этажа, где сейчас решалась судьба кружев и складок.

Чувство собственной бесполезности накрыло меня с головой. Я не привык ждать. Я привык действовать, решать и командовать. А здесь от меня требовалось только одно — отсутствие.

Час прошел.

Я допил квас. Обошел квартал. Вернулся на лавку.

В окне мелькнул силуэт Ани. Потом мадам Дюбуа что-то эмоционально показывала руками.

Два часа.

Я сходил в соседнюю лавку шорника. Изучил ассортимент. Купил Игнату новый ремень для шашки — добротный, из бычьей кожи, с латунной пряжкой. Игнат оценит.

Вернулся на пост. Выпил еще кружку кваса.

Три часа.

Я знал наизусть все вывески на улице. «Булочная Филиппова», «Аптекарский магазин», «Ссудная касса». Я пересчитал голубей, дерущихся за корку хлеба у фонтана. Я начал прикидывать, как можно механизировать процесс подметания улицы, глядя на ленивого дворника с метлой.

К четвертой кружке кваса я был близок к тому, чтобы начать проектировать паровую швейную машину, лишь бы ускорить процесс.

Солнце начало клониться к закату, когда дверь мастерской, наконец, открылась.

Аня вышла на крыльцо.

Щеки у неё горели лихорадочным румянцем, глаза блестели так, словно она только что выиграла миллион в лотерею. Мадам Дюбуа семенила следом, провожая её до лестницы.

— Через неделю, ma chérie! — крикнула француженка. — И никаких «не могу»! Если вы не явитесь, я не гарантирую, что лиф сядет идеально! А я не терплю халтуры!

— Я буду, мадам! Обязательно!

Аня сбежала по ступеням, подхватила меня под руку и потащила прочь от этой обители пыток и красоты.

— Ну? — спросил я, когда мы отошли на безопасное расстояние. — Жива?

— Это будет чудо, Андрей! — выдохнула она, сжимая мой локоть. — Просто чудо. Ты не представляешь!

— Я представляю только то, что просидел на лавке полжизни. Что там можно делать столько времени? Вы что, ткань ткали вручную?

— Ой, перестань. Мы выбирали. Фасон, оттенок, кружево… Мадам предлагала брюссельское, но оно жестковато. Мы остановились на вологодском, но особой, тонкой работы. А рукава… Ох, Андрей, мы спорили о рукавах час! Она хотела «баранью ногу», а я настояла на фонариках, но удлиненных, с манжетой.

Я слушал этот поток слов, в котором «баранья нога» соседствовала с «газом» и «тюлем», и ничего не понимал. Но я видел её лицо.

В эти минуты она не была моим главным инженером. Она была просто счастливой женщиной, которая готовится к самому главному дню.

— Значит, неделю ждать? — уточнил я. — Неделя в городе?

— Да. И я должна быть на примерке. Иначе, как сказала мадам, «все пропало».

Я вздохнул. Неделя. Семь дней безделья.

Хотя…

Я посмотрел на сияющую Аню, которая что-то щебетала про длину шлейфа.

— Пойдем ужинать, — сказал я. — Я голоден как волк, квас в животе булькает, а толку ноль.

Вечером мы сидели в гостиной у Степана. На столе горела наша керосиновая лампа, заливая комнату ровным, уютным светом.

Аня схватила со стола салфетку.

— Смотри! — она достала карандаш и начала быстро набрасывать эскиз. — Вот тут будет лиф, узкий, чтобы подчеркнуть талию. Юбка пышная, но без кринолина, я в нём ходить не умею, свалюсь. Вот тут кружево идет по краю… И фата. Длинная, до самого пола.

Она подняла на меня глаза, полные ожидания.

— Тебе нравится?

Я посмотрел на рисунок. Честно говоря, это напоминало чертеж какой-то сложной палатки. Но я перевел взгляд на Аню. На её тонкие пальцы, сжимающие карандаш, на выбившуюся прядь, на то, как она кусает губу в ожидании вердикта.

— Мне нравится всё, что на тебе, Аня, — сказал я честно, отхлебывая чай. — И даже если без ничего — тоже, кстати.

Аня вспыхнула, как маков цвет, и швырнула в меня скомканной салфеткой.

— Пошляк! Андрей, ты невозможен!

Степан, сидевший с газетой в кресле, деликатно кашлянул, пряча улыбку за чашкой.

— Хороший эскиз, Анна Сергеевна, — заметил он дипломатично. — Воздушный.

Я поймал салфетку на лету.

— Ладно-ладно. Красиво. Правда. Ты будешь королевой тайги.

— Не тайги, а бала! — хохотнула она.

Мы еще долго сидели, обсуждая мелочи, которые раньше казались мне ерундой. Скользкие туфли, букет из полевых цветов (моё предложение, которое неожиданно одобрили), список гостей.

Отходя ко сну в огромной городской кровати с периной, в которой можно было утонуть, я думал о том, что эта неделя будет непростой.

Семь дней в городе могут вымотать похлеще месяца в тайге. Здесь нет медведей, зато есть портнихи, визиты вежливости и бесконечные разговоры ни о чем.

Но когда я почувствовал, как Аня прижалась ко мне во сне, теплая и спокойная, я понял: оно того стоит.

Черт возьми, даже если бы мне пришлось сидеть на той лавке месяц, я бы сидел. Потому что нефть дает власть, а вот это тепло под боком дает смысл всей этой проклятой суете.

Визит к Павлу Николаевичу Демидову висел надо мной дамокловым мечом. Откладывать его дальше было нельзя — этикет, чтоб его, требовал «родственного» визита перед свадьбой, да и политический расклад диктовал свои условия. Я шел в особняк на Вознесенской горке, готовясь, словно к рукопашной в темноте: мышцы напряжены, взгляд ищет подвох, а в рукаве припрятан метафорический кастет.