Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 46

Рассвет встретил нас промозглым туманом. Тайга дышала сыростью и хвоей. После тяжелого, сладковатого духа нефти, который пропитал одежду и волосы, этот воздух казался кристально чистым, как родниковая вода.

Маленький отряд выстроился у ворот.

«Ерофеич» фыркал паром, готовый рвать гусеницами грязь. Я сидел за рычагами, Аня и Степан устроились рядом. Игнат и Семён гарцевали на конях чуть поодаль, проверяя оружие. Два казака замыкали колонну.

— Ну, с Богом! — крикнул Архип, открывая ворота.

Я потянул рычаг. Машина дернулась и поползла вперед, оставляя за спиной дымный след и уютный, обжитой мирок прииска.

Впереди был лес. Сто верст тайги, по дороге, которую не так давно мы сделали, соединив наши прииски с городом.

Я вел вездеход, чувствуя каждую кочку, каждый корень под гусеницей. Паровой двигатель работал ровно, успокаивающе. Но мысли были уже там, в городе.

Степан. Земля. Есин. Демидов. Платье. Священник. Венчание.

Список дел крутился в голове, как заезженная пластинка. С чиновниками я разберусь. С Демидовым нужно встретиться «для порядка». А вот платье… И священник…

Я покосился на Аню. Она смотрела в смотровую щель, и на губах у неё играла легкая улыбка. Она что-то черкала в своем блокноте, но я готов был спорить на бочку керосина, что это не расчеты расхода угля.

Ради этой улыбки я готов был терпеть примерки, званые обеды и косые взгляды местного бомонда.

Потому что нефть — это сила. А она — это смысл.

— Держись! — крикнул я, перекрикивая шум двигателя, когда мы ввалились в очередную яму.

Она только рассмеялась и крепче ухватилась за поручень.

Мы въехали в город ближе к обеду. «Ерофеич», рыча и плюясь дымом, распугал стаю гусей у заставы, заставил перекреститься будочника и вызвал нездоровый ажиотаж у местной ребятни. Машина, покрытая слоем дорожной грязи в палец толщиной, выглядела здесь, среди купеческих особняков и деревянных тротуаров, как дракон, выползший на сельскую ярмарку.

Гомон стоял невообразимый. Торговые ряды гудели, скрипели телеги, орали разносчики, где-то истошно брехала собака.

Мы добрались до нашей городской конторы, которую мы занимали со Степаном. Двухэтажный дом с мезонином, крашенный охрой, выглядел солидно. На первом этаже — лавка, на втором — наши апартаменты и рабочее место Степана.

Степан первым спрыгнул с вездехода.

— Ну вот и приехали! — он расплылся в улыбке, но тут же оглянулся на улицу, где зеваки уже начали собираться вокруг нашего парового чудовища. — Загоняйте во двор, Христом Богом прошу! А то сейчас полицмейстер набежит, начнет вопросы задавать про «нарушение благочиния».

Мы загнали машину во внутренний двор, закрыли тяжелые ворота, отсекая городской шум. Игнат тут же начал раздавать команды казакам — распрягать лошадей, ставить караулы. Аня, первая побежала к бочке с водой умываться.

Мы поднялись наверх.

В кабинете Степана царил идеальный порядок, тот самый, бюрократический, где каждая бумажка знает свое место. Стопки документов возвышались белыми башнями, пахло сургучом и чернилами.

— Ну, докладывай, — сказал я управляющему, падая в кресло. Спина гудела после дороги немилосердно. — Как тут у вас?

Демьян, рослый парень, которого Степан оставил на этой должности, суетливо налил нам сбитня из кувшина. Руки у него чуть подрагивали.

— Готово всё, Андрей Петрович. Как вы велели.

Он положил передо мной лист плотной гербовой бумаги, исписанный его каллиграфическим, летящим почерком.

— Прошение на имя Главного начальника горных заводов Хребта Уральского. Об отводе земель в районе Каменного Лога и прилегающих пустошей для… — он сделал паузу и хитро прищурился, — … для добычи «земляного масла и иных смолистых субстанций, потребных для смазки колесных осей, пропитки шпал и хозяйственных нужд местного населения».

Я пробежал глазами текст. Это был шедевр бюрократической казуистики.

Степан умудрился передать текст Демьяну именно так, как мы обговаривали с ним еще несколько дней назад. Так, что нефть — стратегическое сырье будущего — выглядела в этом документе чем-то вроде болотной грязи или дешевого дегтя. Сплошные «неудобья», «овраги», «бросовые земли». Читаешь — и плакать хочется от жалости к просителю, который готов копаться в этой мерзости ради копеечной выгоды.

— Гениально, — искренне сказал я. — Ни слова про свет, ни слова про топливо. Только смазка для телег и пропитка для деревяшек.

— Старались, — Степан и Демьян скромно, но с достоинством поклонились. — Я там еще ввернул пассаж про то, что сие предприятие избавит казну от необходимости завозить деготь из других губерний, что есть прямая экономия и благо, — добавил Демьян. — Чиновники любят слово «экономия», оно их умиротворяет.

— А что по слухам? — спросила Аня, входя в кабинет и вытирая лицо полотенцем. — Ты писал про «черную жижу».

Демьян помрачнел.

— Болтают, Анна Сергеевна. Город маленький. Кто-то из наших артельщиков, видать, проболтался в кабаке, когда за припасами приезжал. Что, мол, барин с ума сошел, вместо золота грязь вонючую в бочки льет. А народ у нас ушлый. Сразу начали додумывать: а вдруг это лечебная грязь? Или, упаси господи, колдовское зелье?

— Или новое золото, — закончил я мысль. — Если кто-то из купцов пронюхает, что мы из этой грязи свет добываем…

— Вот именно. Потому и спешить надо. Пока они думают, что вы дурью маетесь, надо застолбить участок. Как только печать шлепнут — всё, земля наша, и недра наши. А там хоть чертей лысых добывай, закон на нашей стороне будет.

Я посмотрел на Семёна, который топтался у порога, комкая в руках шапку. Он выглядел так себе — пыльный армяк, стоптанные сапоги, лицо, не обезображенное интеллектом, но с печатью житейской хитрости. Идеальный «ходок от народа».

— Семён, ты всё запомнил? — спросил я. — В Горную контору идешь ты. Я там светиться не буду. Меня там каждая собака знает — как того, кто Демидова на место поставил и с Князем чай пил. Если я приду просить землю под «смазку», они сразу почуют подвох. Решат, что я там алмазные копи нашел.

— Запомнил, Андрей Петрович, — кивнул Семён. — Прийти, шапку ломать, кланяться низко. Сказать, что барин велел бумагу подать, а сам барин занят, машины чинит. Вид иметь придурковатый, но просительный.

— Верно. Деньги на пошлину и «ускорение» возьми. Степан Михайлович отсчитает тебе. Не жалей. Суй писарю, суй столоначальнику. Скажи, что артель бедствует, колеса скрипят, спасу нет, нужно срочно эту смолу копать. Пусть думают, что мы там с голоду пухнем и последнюю надежду на эту дрянь возлагаем. Действуй.

Семён ушел, прижимая к груди папку с бумагами, как икону.

Мы остались втроем. Я сидел в кресле, чувствуя, как напряжение последних дней немного отпускает. Мы в городе. Документы ушли. Машина запущена. Теперь оставалось только ждать.

— А что Рябов? — спросил я, вспомнив про нашего старого врага. Купец, который когда-то чуть не сгноил нас в шахтах, теперь казался фигурой из прошлой жизни. — Не проявлялся никак? Его ж взяли тогда хорошо за жабры.

Степан усмехнулся злорадно.

— Ох, взяли, Андрей Петрович. Крепко взяли. Сидит наш Гаврила Никитич в долговой яме, вшей кормит. Имущество с молотка пошло. Дом его, тот, что на Вознесенской горке, отписали банку. Прииски — те, что были, что вы не забрали — теперь казенные, но там сейчас бардак, управляющих нет, рабочие разбежались.

— А приказчики его?

— Одного убили, еще по осени. А остальные… разбежались, как вши от бани. Кто в Сибирь подался, кто к другим заводчикам прибился. Нет больше «империи Рябова». Кончилась.

Я кивнул. Это было приятно слышать. Не из мести, нет. Просто приятно знать, что карма иногда работает быстрее, чем курьерская почта.

— Ну что, — сказал я, вставая. — Семён вернется не скоро. Горная контора — это болото, там быстро дела не делаются. А у нас, Аня, есть еще одно дело.

Она вопросительно подняла бровь, хотя я видел по глазам — прекрасно понимает, о чем я.