Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 44

Я усмехнулся. Ай да Мирон. Услышал краем уха про нашу «земляную смолу» и тут же включил инженерную смекалку.

— Передай ему: «Принято. Ждем эскиз».

Вернувшись в кузницу, я пересказал идею Архипу.

Старый мастер сначала набычился.

— Ишь, грамотей выискался, — пробурчал он, ворочая в горне заготовку. — Молоко на губах не обсохло, а учить лезет. Мы топки клали, когда он еще под стол пешком ходил. Глухая топка надежнее, жар держит дольше!

— Архип, — мягко осадил я его. — Мирон дело говорит. Нам не надо дольше. Нам надо точнее. Нефть перегреть нельзя, иначе попрет пена и запорет змеевик. Регулировка нужна. Шибер снизу — это контроль.

Архип замолчал, сопя носом. Он взял кусок мела, начертил что-то на закопченной стене, потом стер рукавом, начертил снова. Прищурился.

— А ведь… — он хмыкнул, уже без злости. — Хитрый бесенок. Дело говорит. Если колосники чугунные поставить, да зольник глубокий… Тяга будет зверская, но управляемая. Ладно. Сделаем по-егоному.

К вечеру прибыл Потапыч с обозом из города. Старик сиял, как начищенный пятак, сгружая с телеги длинный, аккуратно свернутый в бухту моток.

— Вот, Андрей Петрович! — гордо заявил он. — Как заказывали. Медь тянутая, бесшовная. Еле у купца вырвал, он её для винокуренного завода берег.

Я погладил холодный, красноватый металл. Настоящая труба. Не гнутый лист с пайкой, который может лопнуть в самый неподходящий момент, а цельная вещь.

— Молодец, Потапыч. Это царский подарок.

Аня уже сидела в конторе над расчетами. Перед ней лежал лист, испещренный формулами, от которых у нормального человека заболели бы зубы.

— Андрей, смотри, — она ткнула карандашом в цифру. — Если труба будет такой длины, как мы думали, то на выходе керосин будет горячим. Градусов шестьдесят. Это опасно, он парить будет. Потери летучих фракций, да и вспыхнуть может от случайной искры.

— И что предлагаешь?

— Удлинить змеевик, — она решительно зачеркнула старое значение. — Еще на три витка. И воду подавать не просто самотеком, а из холодного ключа. Температура конденсата должна быть не выше сорока. Лучше тридцать. Тогда всё, что испарилось, ляжет в горшок жидкостью до последней капли.

— Удлиняй, — согласился я. — Безопасность кровью пишется, а в нашем случае — керосином.

Стройка на отшибе, у излучины реки, шла стахановскими темпами.

Михей, который давно уже перестал хромать после истории с насосом, командовал каменщиками. Он загнал своих парней в такой ритм, что стены росли буквально на глазах.

— Раствор жиже! — покрикивал он, прыгая по лесам. — Камень клади плотно, шов перевязывай! Нам тут не сарай для коз нужен, а крепость!

За четыре дня на пустыре выросла коробка из серого бута. Приземистая, мощная, с узкими бойницами вместо окон — для вентиляции. Крышу, как я и велел, сделали легкой — жерди да дранка. Если, не дай бог, рванет, крышу просто снесет вверх, как крышку с кастрюли, а стены устоят, не дав огню разлететься по тайге.

Внутри была сырость от еще свежего раствора.

Мы с Архипом затаскивали готовый куб внутрь. Тяжеленная стальная дура, склепанная так, что казалась монолитом. Архип лично прочеканил каждый шов, каждую заклепку, да так, что теперь они слились с листом в единое целое.

— Ставь сюда, на фундамент! — командовал Михей. — Осторожно, кладку топки не своротите!

Мы водрузили куб на кирпичное основание. Он встал, как влитой. Внизу чернела пасть топки с теми самыми колосниками по проекту Мирона.

Самым сложным было притереть крышку.

Диаметр горловины — почти метр. Любая щель — это утечка драгоценных, а главное, взрывоопасных паров.

Архип возился с ней полдня. Он мазал фланец сажей, накладывал крышку, поворачивал, снимал и смотрел, где отпечаталось. Потом брал шабер и снимал металл там, где были бугры.

— Ну, как? — спросил я, заглядывая внутрь.

— Как у невесты, — проворчал кузнец, вытирая руки. — Плотно. Комар нос не подточит, а пар и подавно дорогу не найдет. Прокладку с графитом положим — вообще намертво будет.

— Клапан?

— Стоит, родимый. — Архип показал на латунный «грибок» на крышке. — Две пружины, как вы и просили. Одна лопнет — вторая удержит. Срабатывает на двух атмосферах, проверяли сжатым воздухом от мехов. Свистит так, что уши закладывает.

Два дня ушло на окончательный монтаж. Подвели деревянный желоб от ручья — вода с веселым журчанием падала в огромную бочку-холодильник, в которой змеились кольца медной трубы, и уходила через перелив. Вставили термометр в масляную гильзу.

Настал день запуска.

Утро было серым, промозглым. Туман полз от реки, цепляясь за кусты.

У каменного сарая собрался узкий круг. Я, Архип, Аня и Игнат, который стоял на стрёме с ведром песка, на всякий случай.

Сенька и Прошка подкатили бочку нефти.

— Заливай! — махнул я рукой.

Ведра черной жижи одно за другим исчезали в жерле куба. Залили полную бочку — литров двести. Уровень не доходил до края на ладонь — место для кипения.

Архип торжественно, как священник алтарную дверь, закрыл крышку. Затянул болты огромным ключом, проходя по кругу, крест-накрест, до характерного скрипа металла.

— С Богом, — выдохнул он.

Я снова, как в тот первый раз, повязал на лицо мокрую тряпку.

— Поджигай.

Огонь в топке занялся весело. Тяга была отличная — спасибо Мирону. Мы стояли и смотрели на термометр.

Ртутная полоска на нём дрогнула быстрее, чем на малом кубе. Большая площадь нагрева делала свое дело.

Пятьдесят… Семьдесят… Сто…

Из трубы в подставленную стеклянную бутыль (Елизар привез-таки огромные бутыли, оплетенные лозой) закапало.

Кап-кап… Струйка.

Бензин. Прозрачный, вонючий, опасный.

— Не спать! — крикнул я. — Температуру держите! И не перегрейте.

Архип работал шибером, как виртуоз. Он прикрывал поддув, не давая температуре скакнуть выше ста двадцати.

Когда поток иссяк, мы сменили тару.

Теперь пошел керосин.

Это было уже не капанье. Это была уверенная, толстая струя золотистой жидкости. Она текла и текла, наполняя бутыль с пугающей скоростью.

Архип стоял, опершись на лопату. Он смотрел на эту струю, и в его глазах отражалось не пламя топки, а какое-то благоговейное изумление. Он видел пот, грязь и железо, но только сейчас до него дошло, что именно мы сделали.

Мы победили природу. Мы заставили грязную жижу разделиться и стать чистой силой.

Он медленно стянул шапку, скомкал её в огромном кулаке и перекрестился. Молча. Без показухи. Просто отдал дань уважения силе, которую мы только что обуздали.

За одну смену, к вечеру, у нас стояло две полных и еще одна наполовину десятилитровых бутылей чистого керосина.

Двадцать пять литров.

На малом аппарате мы гнали это три дня, задыхаясь от дыма.

— Все, — сказал я, перекрывая кран на сливе мазута (мы врезали его в дно для удобства). — Глуши топку.

Мы вышли на воздух, срывая с лиц повязки. Воздух казался сладким и пьянящим после нефтяного духа.

Аня подошла ко мне, глаза её сияли.

— Андрей, ты молодец! — прошептала она. — Это же… промышленные масштабы.

— Наверное, — я устало улыбнулся, глядя на закопченные стены нашего каменного «завода».

Я посмотрел на Архипа. Кузнец стоял, разглядывая свои черные от мазута руки, и улыбался в бороду.

— Ну что, мастер, — спросил я. — Стоило оно того? Бессонных ночей, нервов?

Архип поднял голову.

— Стоило, Андрей Петрович. Еще как стоило. Ежели эта жижа так горит… Мы ж зимой горя знать не будем.

Он был прав. Зима не за горами. Но теперь она нам была не страшна.

Я сидел в конторе над письмом от человека Степана, которое привез гонец на взмыленной лошади. Почерк у нашего управляющего в городе был идеальным и каллиграфическим, но содержание заставляло скрипеть зубами.

— Что там? — спросила Аня, отрываясь от своего блокнота. Она сидела напротив, подперев щеку кулаком и постукивая карандашом по столу.