Системный Кузнец IX (СИ) - Шимуро Павел - Страница 2

Знал здесь каждый камень. Мог пройти этот спуск с закрытыми глазами, чувствуя ногами каждый выступ, каждую выбоину. На повороте, где тропа огибала старую оливу с перекрученным стволом, я по привычке остановился.

Отсюда бухта была как на ладони.

Внизу уже зажглись огни. Жёлтые пятна масляных ламп в окнах домов, сложенных из золотистого песчаника, сейчас, в синих сумерках, казались медными монетами, рассыпанными по склону. Из трубы коптильни тянуло дымком — сладковатым, вишнёвым. В таверне «Три Волны» кто-то засмеялся громко и раскатисто. Кажется, старый Доменико снова травит байки про Левиафана, которого видел сорок лет назад.

Я смотрел на эти огни, и внутри разливалось странное чувство. Пять лет назад мы пришли сюда чужаками — четверо оборванцев с Севера, с загнанным конём. Мы были грязными, злыми и ждали удара в спину.

Помню взгляд Бартоло Седого, когда мы впервые вошли в деревню — староста смотрел на нас не как на гостей, а как на проблему.

— У нас тут свои законы, северянин, — сказал он тогда, опираясь на посох. — Вор в рыбацкой деревне — как дыра в лодке. Один раз и на дно. Даю вам три месяца. Покажете, на что годны — останетесь. Нет — попутного ветра.

Мы остались.

Вспомнил тот ржавый якорь Доменико. Старик приволок его ко мне на шестой день, просто чтобы проверить «нового парня». Скоба лопнула, металл прогнил. Местный кузнец Тито сказал бы «выкинь». Я же развёл костёр прямо на берегу, взял кусок ненужного металла, что притащил старик, и за час выковал новую скобу. Без Ци, без магии — просто руки, молот и понимание металла. Когда Доменико увидел, как новая скоба встала на место — посмотрел на меня иначе. А через неделю вся деревня знала: у северянина руки растут не из жопы.

Теперь это был мой дом, место где меня знают по имени, а не по рангу. Где я — Кай, кузнец с уступа, а не «Аш-Шариб» или беглый преступник.

Я тряхнул головой, отгоняя воспоминания, и продолжил спуск.

Мой дом стоял чуть выше остальных, прилепившись к скале, как ласточкино гнездо — простая коробка из того же тёплого песчаника, плоская крыша, узкие окна. Дверь была приоткрыта — здесь не запирали замков.

У стены стояла каменная лавка и большая глиняная амфора с водой, которую я набрал ещё утром. Вода за день нагрелась, но ночная прохлада уже начала её остужать.

Я скинул рубаху, оставшись в одних штанах. Зачерпнул ковшом воду и с размаху выплеснул на себя. Холод обжёг кожу, выбивая воздух из лёгких — фыркнул, отряхиваясь, как пёс. Капли полетели во все стороны, блестя в свете звёзд.

Звёзды здесь были другими — ярче и ближе. На Севере небо всегда давило свинцовой тяжестью, а здесь было высоким куполом, пробитым мириадами серебряных гвоздей.

И тут я услышал звук.

Ширк… ширк… ширк…

Тихий звук ножа по дереву, что доносился снизу, от хижины, что стояла чуть поодаль.

Я улыбнулся, вытирая лицо полотенцем.

Это здоровяк Ульф сидел на любимой лавке перед входом в свою конуру. Знал: он сидит, ссутулив медвежьи плечи, высунув кончик языка от усердия, и аккуратно, с невероятной для его огромных рук нежностью, снимает стружку с бруска плавника.

Очередная рыбка, птица или лодочка. Завтра к нему прибегут дети — Пьетро, или маленькая Бьянка, или кто-то из сыновей Марко. И Ульф, расплывшись в улыбке, протянет им игрушку.

«Мне много не надо, Кай. Ты и так много дал Ульфу» — сказал мне гигант, когда говорил какую хижину хочет построить. Упорно отказывался от домика побольше.

Я замер с полотенцем в руках, слушая этот звук — это звук мира, звук того, что всё было не зря. Шахты, прорыв, битва с Матерью Глубин, побег через всю страну — всё это стоило того, чтобы Ульф мог сидеть здесь, под южными звёздами, и строгать деревяшки, не боясь, что завтра его погонят в забой или на стену.

Он был счастлив по-настоящему, и это, пожалуй, было моим главным достижением. Куда важнее, чем любой артефакт.

Я накинул сухую рубаху и вошёл в дом.

Внутри было тихо и темно. Запалил масляную лампу — жёлтый свет выхватил из полумрака простой стол, две табуретки, полку с глиняной посудой. На стене висел мой старый тесак в ножнах — единственное напоминание о том, что хозяин этого дома умеет не только ковать крючки.

Желудок напомнил о себе урчанием и я подошёл к столу. Готовить полюбил. На Севере еда была топливом — закинул в топку, чтобы не сдохнуть, и пошёл дальше. Здесь еда была ритуалом.

На столе лежали овощи, которые принесла Марина: упругие красные помидоры, фиолетовый баклажан, пучок зелени и головка чеснока. Мяса не было, но я и не хотел — в такую жару тяжёлая пища только мешала.

Я взял обычный кухонный нож, который сам же и выковал из обломка старой пилы. Лезвие вошло в помидор, как в воду, не смяв кожицу. Нарезал овощи кубиками, кинул на сковороду, плеснул оливкового масла. Зашипело, и по комнате поплыл пряный запах чеснока и нагретого масла.

Пока рагу булькало на огне, нарезал хлеб и налил воды.

Когда всё было готово, сел за стол.

Перед глазами всплыло воспоминание — системное сообщение двухлетней давности, она мне тогда сказала следующее:

[Совет: Практика осознанности может быть распространена за пределы медитации. Осознанная еда, осознанная ходьба ускоряют рост контроля Ци на 20–25%]

Усмехнулся этому воспоминанию. Система, как всегда, говорила языком цифр, но за цифрами стояло нечто большее.

Теперь я ел медленно — не глотал кусками, а чувствовал вкус — кислинку помидоров, горечь баклажана, пряность базилика. Чувствовал текстуру хлеба. Чувствовал тепло, которое расходилось по желудку. Это не было тренировкой ради процентов, а просто… жизнью. Вкусом жизни, который я учился различать заново.

Тарелка опустела. Вытер её куском хлеба, доел последний кусочек и встал. Помыл посуду в лохани, вытер насухо, поставил на полку. Во всём должен быть порядок.

Завтра будет новый день.

Мысленно перебрал список дел. Марко ждёт свои крючки — десяток, на тунца. Нужно сделать их прочными, но гибкими, чтобы не ломались о кость. Доменико просил скобы для лодки — старые расшатались. И если останется время — доточить тот разделочный нож для Марины, который я начал вчера — сталь там капризная, требует внимания.

Обычный день.

Я задул лампу и лёг на лежанку. Простыня была прохладной, пахла лавандой — Нора научила перекладывать бельё сухими пучками, чтобы не заводилась моль.

Окно открыто. Снаружи, из темноты, доносился шум прибоя. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Океан дышал вместе со мной. Глаза закрылись сами собой. Мысли о процентах, о барьерах, о прошлом и будущем растворились в этом звуке. Провалился в сон мгновенно, без сновидений, как человек, который честно отработал смену и никому ничего не должен.

Солнечный луч ударил в глаза ровно в тот момент, когда открыл их. Никакого будильника — за пять лет тело настроилось на ритм солнца точнее любого механизма.

Я сел на лежанке, спустил ноги на прохладный каменный пол. Свернул простыню аккуратным валиком.

Завтрак занял три минуты. Ломоть вчерашнего хлеба, кусок твёрдого козьего сыра, кружка воды, в которую с вечера бросил веточку мяты и тимьяна. Нора говорила, это «разгоняет кровь». Не знаю, как насчёт крови, но вкус у воды становился свежим.

Вышел во двор. Утренняя прохлада ещё держалась в тени дома, но воздух уже обещал жаркий день. Первая помывка — зачерпнул ковшом воду из амфоры и вылил на голову. Холодная влага стекла по спине, заставляя мышцы сократиться. Встряхнулся, сгоняя капли.

Теперь — практика. Встал в центр двора, ноги на ширине плеч. Глубокий вдох.

«Путь Тлеющего Угля».

Я не разгонял Ци до предела, не пытался вызвать внешнее пламя. Это была утренняя разминка — прогонка энергии по малым кругам, чтобы разбудить каналы.

Шаг вперёд, плавный удар кулаком. Разворот. Блок. Удар локтем.

Движения медленные и тягучие, словно двигался в воде, но с каждым выдохом чувствовал, как внутри разгорается тепло. Пот выступил на лбу и скатился по позвоночнику.