Лекарство от измен (СИ) - Гольдфайн Ольга - Страница 3

Загорелый, с шелушащимся красным носом и белыми кругами вокруг глаз от солнцезащитных очков. Сразу понятно, что опять в горы ездил.

— Никит, ты прямо жених женихом, — прыскаю от смеха. — Правда, я ещё развестись не успела.

Соболевский суёт мне в руки конфеты, вынимает изо рта розу, сплюнув лист, застрявший в зубах:

— Перекрестись, скудоумная! Я ещё не готов загубить свою молодость и дать себя окольцевать. Этот так — плата за ужин и удовольствие «полицезреть» твою неземную красоту.

Этот клоун и хохмач в своём репертуаре. Рядом с Никитой я столько смеюсь, что потом щёки болят.

— Проходи давай. Вино охлаждается, куриная грудка из духовки выпрыгивает в ожидании тебя, но сначала работа. Ты обещал вернуть воду в мой заколдованный замок, — подхватываю игривый настрой Соболевского.

— Обещал — сделаю, только дай раздеться.

Никита чувствует себя в моей квартире, как дома. Сколько раз он здесь бывал, и не перечесть. Всё детство и школу мы так и кочевали от меня к Анжелке, от Анжелки — к Никите и потом снова ко мне.

Одно время в подростковом возрасте Соболевский отбился от нашей компании и стал больше общаться с парнями, но через год одумался и вернулся. Две красивые и умные девчонки гораздо лучше стайки гопников, только мечтающих общаться с такими милашками.

И да, Никита не прогадал. С ним стали водить дружбу гораздо более взрослые и серьёзные ребята в надежде, добраться через него до нас с Амосовой.

Вот только Никич тот ещё жук: близко он к нам парней не подпускал. Разрешал любоваться на расстоянии. И пухлого мальчика, благодаря занятиям плаванием и рукопашным боем, быстро превратился в здорового, крепкого телохранителя для нас двоих.

После школы Никита сразу ушёл в армию. И только благодаря его отсутствию ко мне смог приблизиться, а затем и жениться, Голубев. Вернувшись, Соболевский рвал и метал. Говорил, что мы не пара и этот хитроделанный бонвиван через годик побежит налево, потому что руководят его поведением не мозги, а тестикулы.

Как обычно, Соболевский оказался прав.

Никита снимает джемпер и остаётся в одной белой футболке и джинсах. Залезает в кухне под раковину, потом простукивает кафель, и я слышу глухой звук.

— Рапунциль, фонарик у тебя в хозяйстве имеется? И ещё мне нужны нож или плоская отвёртка, — сообщает мастер.

— Поищи в кладовке, ты же знаешь, где папа инструменты хранил.

Я нарезаю салат, а Соболевский уходит вглубь квартиры.

Кладовку мы при ремонте не трогали, хотя у меня и мелькнула мысль сделать из неё гардеробную. Но руки не дошли, и деньги были на исходе.

Миллион на ремонт нам давали мои родители. Занимался всем этим Валера: нанимал бригаду, закупал материалы, собирал мебель. Я только показывала картинки интерьеров и заказывала через интернет то, что мне нравилось.

Соболевский возвращается в кухню с налобным фонариком. Гора ростом метр девяноста встаёт в дверях и нажимает на выключатель:

— Зацени!

Люстра гаснет. Никита переводит фонарик в режим мигания и рычит. В темноте его загорелое лицо с белыми кругами и оскаленными зубами выглядит впечатляюще.

— Ой, не ешь меня, Серый Волк, я тебе курочку вкусную приготовила! — пищу тонким голосом и забираюсь с ногами на стул.

— Нет, Красная Шапочка, одной курочкой ты не отделаешься. Я злой и страшный Серый Волк, и я в девчонках знаю толк! — подбирается ко мне Соболевский, жутко порыкивая и расставив руки в стороны.

Затем хватает меня, снимает со стула и начинает щекотать.

— А, нет, Никита! Пожалуйста, только не это! — извиваюсь, смеюсь и умоляю парня прекратить.

С детства боясь щекотки, в отличие от Амосовой. Поэтому Анжелку Никита никогда не трогал, а надо мной часто измывался, доводя меня до икоты.

Возимся на кухне, я пытаюсь вывернуться из лап бандита и сбежать, вспышки фонарика ещё больше дезориентируют. Я пытаюсь закрыться, сжавшись в комок, и опрокидываю на нас кувшин с апельсиновым соком.

Мы падаем вдвоём на пол и ржём, как полоумные.

— Соболевский, скотина, теперь мне ещё полы мыть придётся, — ругаю парня, сквозь смех.

Стараюсь выровнять своё дыхание, но этот гад добился желаемого — икота тут как тут.

— О, Вертинская, тебя кто-то вспоминает! Дай угадаю: бывший!

Икота прерывается, а потом я снова вздрагиваю всем телом.

— Амосова! — продолжает перечислять Никич.

Я опять успокаиваюсь и…

Икота больше не возвращается.

Соболевский лежит рядом и подтрунивает:

— Ага, значит, твоей Валерик и Анжелка где-то сидят и кости тебе перемывают?

Он даже не представляет, что выбило десять из десяти.

Холодным, мёртвым голосом соглашаюсь с его выводами:

— Так и есть. Голубев спит с Амосовой, потому я его и выгнала.

Никита замолкает. Стаскивает с головы фонарь, нависает надо мной и пытается заглянуть в глаза:

— Прости. Я не знал.

Он помогает мне подняться и включает на кухне свет.

— Да уж, насвинячили мы знатно! Ладно, сейчас всё уберу. Я там, в ванной воду открыл, можешь пойти, привести себя в порядок.

Соболевский снова полез с фонариком и отвёрткой под раковину, а я отправилась мыться и переодеваться. Мокрая футболка прилипла к спине, домашние брюки-палаццо покрылись пятнами.

В груди болит и ноет сердце. Представляю, как Голубев обнимает и целует Анжелику, а она стонет под ним, извивается от желания и удовольствия. Выстанывает его имя…

Нет, не надо об этом думать. Это меня убьёт.

Единственно правильное решение — вычеркнуть этих двоих из своей жизни и забыть.

Но как забыть, если они были самыми близкими людьми?

У меня остался один Никита…

Я беру из шкафа длинную футболку и мягкие лосины, быстро принимаю душ и переодеваюсь.

Достаю с полки в ванной чистое полотенце для Никиты. Возвращаюсь на кухню и наблюдаю, как он своей футболкой моет пол. Споласкивает её в раковине, отжимает и безжалостно возит по кафельной плитке, убирая следы нашей вакханалии.

При этом на голой широкой спине перекатываются мышцы. Бицепсы раздуваются от движений, а мощные кисти, перевитые венами, приковывают взгляд.

Краснею как школьница. По спине бегут мурашки, и я стараюсь поскорее выпроводить парня в ванную.

— Соболевский, ты с ума сошёл? Вообще-то, у меня в хозяйстве есть швабра и моющий пылесос, если ты не в курсе. Да и футболку жалко…

— Не плач, старуха, новую себе куплю. А шваброй полы только лентяи моют, как говорит моя бабуленция, — подмигивает Никита и выпрямляется во весь рост.

Я не знаю, куда деть глаза. Смотреть на его рельефную грудь нет сил, поэтому разворачиваюсь и убегаю.

— Полотенце тебе найду. Заканчивай и иди в душ! — кричу уже по дороге в ванную.

Там сажусь на стиральную машину и выравниваю дыхание. Сердце колотится как сумасшедшее.

— Это же Никита, дура! Он же, как брат! — уговариваю себя успокоиться и не делать глупостей.

Да, когда-то в школе Соболевские ухлёстывал за мной, носил портфель и даже один раз поцеловал в подъезде. Но я ему строго сказала:

— Никита, мы с тобой друзья, почти родственники, между нами не может быть никакой любви, только дружба.

И на этом всё закончилось. Парень ещё повздыхал неделю, и переключился на Лариску Скородумову.

Пока Никита моется, я накрываю на стол. Ставлю розу в высокую, изящную вазочку. Выкладываю на тарелку картофельное пюре, а по бокам раскладываю дымящуюся куриную грудку с розовой корочкой. Современная техника позволяет готовить быстро и вкусно, а в интернете можно найти любой пошаговый рецепт.

Салат из рукколы, редиса и огурцов вряд ли вызовет энтузиазм у Соболевского, это для меня. Для него я достала банку огурцов и помидоров в томатной заливке от моей мамы. Никита обожает её закрутки.

Бутылка Совиньон-блан и два бокала ждут крепких мужских рук.

Я помыла клубнику, выложила в вазу и поставила на подоконник. Приятно, что Никита не забывает о моих пристрастиях. А вот Валера так и не смог запомнить, что больше всего мне нравится клубника с шоколадом сухим белым вином…