Мир меняется — ребенок готов - Кляйн Това - Страница 5

В аспирантуре Мичиганского университета я выбрала своей специализацией детско-родительскую привязанность. Тогда теория привязанности еще не была изучена вдоль и поперек, как сейчас. Я сняла на камеру несколько десятков протоколов привязанности, которые называются «незнакомыми ситуациями». Теперь они хорошо известны и составляют исследовательскую парадигму для оценки факторов, определяющих характер детско-родительской привязанности. Мой педагог Сэмюэль Майзельс изучал влияние младенческой привязанности на способность к социализации в дошкольном учреждении на выборке недоношенных детей[6]. Юным и еще неопытным взглядом я наблюдала за разнообразными детскими реакциями на действия родителей, которым по протоколу требовалось выйти из комнаты, а затем зайти. Некоторые дети замыкались в себе, другие кричали, третьи начинали играть. Когда родители возвращались, большинство малышей успокаивались, переставали кричать и быстро возвращались к игре и изучению окружающей обстановки. Другими словами, после возвращения опекуна — безопасной опоры — к ребенку возвращались любознательность и доверие.

Однако некоторые дети — меньшинство — замыкались в себе и сидели, не шелохнувшись; безутешно плакали, отодвигались от матери и поворачивались к ней спиной. Почему же характер привязанности имел такое важное значение для благополучного развития ребенка? Я задумалась о последствиях неблагоприятных событий, затрагивающих диаду «ребенок — родитель». Можно ли смягчить негативный эффект? И если да, то как и что за методы помогут это сделать? К окончанию учебы у меня накопилось много насущных вопросов о детях и способах их поддержать, но главное, что я вынесла из студенческих лет, — желание больше узнать об этих необычайно любопытных развивающихся маленьких людях.

Я стала искать возможность поработать с детьми и семьями в чудовищной системе приютов для бездомных, существовавшей в Нью-Йорке в конце 1980-х годов. Мне хотелось тщательно изучить все сложные факторы, влияющие на детско-родительские отношения. Я работала непосредственно с маленькими детьми — мне это очень нравилось, — и наблюдала, что происходит с детьми, когда семьи живут в приютской тесноте, сталкиваются с неопределенностью и страхом, которые в норме не должен испытывать человек. Одновременно с этой практической работой я проводила исследование детей, проживающих в приютах для бездомных (тогда их называли «социальными отелями»), совместно с экспертом по социальной политике Дженис Молнар из Педагогического колледжа Бэнк-стрит. Мы отдавали себе отчет, что в таких кризисных условиях — от отсутствия постоянного жилья до насилия и голода — ни один родитель не смог бы обеспечить детям базовую безопасность. Вместе с тем многие матери (а в большинство приютов пускали только женщин с детьми) вопреки всему находили способы уберечь детей от длительной травмы. Но я также видела родителей, которые не могли обеспечить детям необходимую психологическую и физическую безопасность. И тогда я снова задалась вопросом: почему одним родителям удается позаботиться о детях даже в очень сложных обстоятельствах, а другие (хотя с учетом всего их можно понять) не в состоянии удовлетворить их базовые потребности?

Из исследований привязанности я знала, что в раннем детстве необходимое для нормального роста и развития чувство безопасности отнюдь не всегда формируется под воздействием внешних обстоятельств и окружающей среды, хотя эти факторы могут помешать или, наоборот, поспособствовать ему. Важнейший фактор — характер взаимодействия с родителями или опекунами. Теперь я наблюдала этот феномен в действии: в тяжелых условиях приюта для бездомных, в тесноте, некоторые семьи с маленькими детьми чувствовали себя вполне нормально. Я видела, как родители общались с детьми и поддерживали их:

• они были внимательны к ребенку, его физическим и эмоциональным потребностям;

• сохраняли спокойствие и были готовы поддержать детей и утешить, если те чувствовали себя растерянными и расстроенными;

• поощряли игру и исследование окружающей среды, а при возможности играли и веселились вместе с детьми;

• сохраняли нерушимую связь, невзирая на хаос, и соблюдали распорядок дня.

Наблюдения за семьями в приюте подтвердили выводы, сделанные в ходе исследований привязанности: внимательные, чуткие родители даже в тяжелой ситуации, не располагая финансовыми и материальными ресурсами и находясь под воздействием других сильных стрессоров, помогали детям адаптироваться, приспосабливаться и нормально развиваться. У родителей получалось это сделать вопреки психологическому и физическому стрессу, который неизбежен в неконтролируемых, нестабильных и разрушительных условиях.

Мы назвали этот проект «Дом там, где сердце», потому что нашей команде ученых стало ясно, насколько необходимо человеку чувство дома и комфорта и что его можно создать в любых условиях даже вопреки трудностям[7].

Я раз за разом наблюдала этот поддерживающий эффект у детей, столкнувшихся с серьезными испытаниями — от насилия до смерти родителя и хронических или неизлечимых детских болезней, включая СПИД. Родителям в таких условиях часто тоже приходилось нелегко. Однако состояние ребенка всегда зависело от характера отношений с родителями: крепкие отношения и тесная детско-родительская связь помогала ребенку успешнее адаптироваться к обстоятельствам. И это способствовало развитию стрессоустойчивости.

Я была настроена оптимистично; я поняла, что если смогу идентифицировать эти защитные факторы, то сумею понять, как дети преодолевают стресс и травму без вреда здоровому развитию. Я также выдвинула гипотезу, что преодоление этих стрессоров может в перспективе укрепить детскую психику и улучшить способность адаптироваться к дальнейшим жизненным трудностям.

Разумеется, ни одна травма не проходит бесследно, но меня интересовало именно развитие стойкости и защитная функция родителей в экстремальных обстоятельствах: ключевые элементы чуткого родительства и развития ребенка в целом.

Этот интерес снова привел меня в аспирантуру: мне захотелось лучше понять природу детско-родительских отношений. Почему некоторые родители поддерживали детей и были рядом? Какая поддержка была необходима им самим, чтобы служить защитным экраном? Что мешало другим родителям быть чуткими и внимательными? Мне хотелось понять, какие повседневные взаимодействия детей и родителей — от рутинных действий до заботы и ласки — приобретают повышенное значение в трудные времена. Я поступила в Университет Дьюка на специальность «детская и клиническая психология». Моим руководителем стала Марта Путаллаз, которая в то время проводила революционное исследование влияния родителей и сверстников на ребенка, приводящее как к оптимальному развитию, так и к проблемному. Я полностью погрузилась в работу, изучая воспоминания и социальные паттерны, которые родители вынесли из своего детства и использовали для социализации детей в мире сверстников. Я решила, что это исследование объяснит, почему некоторые дети успешно социализируются среди сверстников, а другие испытывают трудности или сталкиваются с откровенным неприятием, что негативно влияет на общение, эмоции, обучение и даже физическое развитие.

Я сосредоточилась на изучении процессов, способствующих или препятствующих развитию ребенка. Я надеялась, что мне удастся помочь родителям, столкнувшимся с этими трудностями, чтобы их дети избежали подобного. Сфера моих интересов находилась на стыке клинической психологии и психологии развития. Прежде всего меня интересовал отрезок на оси развития ребенка, где осуществляется переход от оптимального развития к потенциальным проблемам.

Проводя исследование родительского влияния, я также приступила к клинической практике, входившей в программу психологической докторантуры. Еще раньше мне посчастливилось познакомиться с доктором Бесселом ван дер Колком, автором книги «Тело помнит все»[8] и ведущим экспертом в области нейробиологического осмысления травмы. В то время ван дер Колк закладывал основы своей теории, которая гласит: травматичные события хранятся не только в мозге, но во всей нервной системе организма. Именно она играет огромную роль в том, как и почему травма оказывает на нас столь продолжительный эффект. Долгие годы посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) рассматривали через опыт солдат, которым было крайне трудно адаптироваться к мирной жизни после возвращения с войны. Работы Колка вывели понимание травмы за пределы военной сферы и показали, как глубоко травма влияет и на тело, и на душу. Колк был одним из первых ученых, кому удалось прояснить механику ПТСР.