Данилов 2 (СИ) - Измайлов Сергей - Страница 23

— Так я и не понял, — наклонился я к нему, снизив голос почти до шёпота. — Тебя, старого, жаба что ли болотная просто придушила? Не знаешь такой поговорки: лучше синица в руках? Испортил дело из-за жадности к лишней монете? Ведь уговор же был, ты сам согласился, без торговли и принуждения.

Он вдруг махнул рукой, и плечи его сгорбились ещё больше.

— Всё объясню, Алексей, всё поведаю. Не выходит у меня врать-то перед тобой. Умный ты очень…— Он подошёл к грубой лавке, тяжело опустился на неё, жестом приглашая сесть рядом. Я присел на стул напротив, ожидая продолжения.

— Тут у нас, — начал Колчин, уставившись в земляной пол, — один барин появился. Месяца два назад. Приезжий, что ли. Очень хорошо платит за глину, ту самую, как ты просил. Синеватую, с переливами.

— Барин? — Я насторожился. — И за глиной? — спросил я спокойно, но внутри что-то шевельнулось. — Ты ничего не напутал? Как выглядел?

— Да собой недурен, — продолжал старик, не замечая перемены в моём голосе. — Лет на сорок смахивает. Одет простовато, но материальчик сразу видно, хороший, недешёвый. Сукно добротное, сапоги не наши, не тульского кроя. Поведения, знамо дело, тоже господского. Сам сдержанный, а глаз быстрый, всё подмечает. Так вот, и платит хорошо, серебром. Вопросов лишних не задаёт, откуда, зачем, не интересуется. Сказка, да и только. Забрал две небольшие партии. Сказал, будет ещё нужно.

Он замолчал, тяжело вздохнув.

— А тут ты с Гришкой… Я же и не думал, что вы сдюжите мой пресс починить. А как справились… Я в подвал спустился, глину делить, и давай меня демон внутренний мучать. «Колчин», — шепчет, — «что ты делаешь? Право, добро разбазаривать будешь? Отдай парню попроще, а ту, лучшую, продай барину.» И… и ослеп я. Всё жадность проклятая, стариковская.

Я слушал, мысленно перебирая варианты. Случайность? Вряд ли. Кто-то другой интересуется магической глиной. Это плохо. Очень плохо.

— Старик, — перебил я его самобичевание. — А почему не наоборот, к примеру? Ему отдал бы попроще, а мне как договаривались?

Колчин горько усмехнулся.

— Того не проведешь. Он в мешок аж по локоть влезает, щупает, мнёт. Смакует, будто хлеб пробует. Знаток. С первого раза отличит. Потому я тебе и отгрузил «некондицию». Думал, не заметишь. Молодой, дело новое, — он снова опустил голову. — Но ты не думай. Сам потом ждал тебя. Стыд замучил. Лучше бы барину от ворот поворот сделал. Своего, ремесленного брата… нет, до сих пор стыдно.

Он поднялся, пошатываясь, и пошёл в дальний, тёмный угол мастерской, к люку в полу.

— Твой мешок. Настоящий. Уже вторую неделю тебя дожидается. Как камень на душе лежал.

С кряхтением, но с неожиданной силой он откинул тяжёлую крышку и скрылся в чёрном квадрате подпола. Через минуту снизу донёсся звук волочения, и он выкатил наверх мешок, не просто большой, а огромный, раза в полтора больше предыдущих, туго набитый, от которого пахло речной прохладой.

— Вот, парень, — проговорил он, вытирая пот со лба. — Искупительный мой. Бери. И не спрашивай за цену. Мне совесть моя дороже.

Я не стал спорить. Молча подошёл, развязал верёвку у горловины и засунул руку внутрь. Глина была холодной, невероятно плотной и однородной. Я закрыл глаза, отключившись от мастерской, от старика, от тревожных мыслей про некоего барина. Включил то самое тактильное восприятие, которое стало моим вторым зрением. Пальцы скользили по массе, читая её как книгу. Ни песчинки. Ни комка. Чистая, пластичная, насыщенная… потенциалом. Она буквально пела под пальцами тихой, глухой нотой, которую слышал только я.

Да. Это она. Та самая, настоящая.

Я вытащил руку, вытер её о мешковину, и посмотрел Колчину прямо в глаза. В его взгляде теперь читалась только надежда на прощение.

— Ну, уважил, дед, — сказал я, и в голосе моём впервые за этот разговор прозвучало настоящее тепло. — Вот теперь по-человечески. Но, давай, я всё же оплачу. Честь по чести.

Он замахал руками.

— Не надо! Говорю же…

— Не за эту, — перебил я. — За следующую. Через сколько прийти, говоришь?

Он кивнул, облегчённо выдохнув:

— Я, кажись, нужную делянку разведал. Ещё лучше должна быть. Через неделю-другую точно сказать смогу.

Мы пожали друг другу руки, не как покупатель и продавец, а как два человека, только что перешедшие некую невидимую черту между подозрением и доверием. Он крепко сжал мою ладонь, и в его глазах блеснуло что-то похожее на стариковскую хитринку.

И он, словно спохватившись, махнул рукой.

— Ах, да! Чуть не забыл…

Он потопал к закопчённому шкафчику, покопался в нём и вытащил маленький, аккуратно завязанный холщовый мешочек. Вернулся, протянул мне.

— На, возьми. Не глина, но… думаю, тебе тоже сгодится.

Я развязал шнурок. Внутри, переливаясь на скудном свету, лежал мелкий, почти белый кварцевый песок и несколько обломков покрупнее: молочно-белого кварца и чёрного, как ночь, обсидиана.

— За пресс, — подмигнул Колчин. — Работает как швейцарские часы. Лучше, чем из магазина. А эти камушки…— Он понизил голос. — Тот самый господин и про них спрашивал. Говорил, интересуется минералами. Но я, — он снова подмигнул, и в этом жесте была уже не хитрость, а своего рода солидарность, — пока не продал. Ибо странно это всё. А тебе, вижу, больше пригодятся.

Я зажал мешочек в кулаке, чувствуя прохладу камней сквозь ткань. Кварц. Обсидиан. Упоминались в дневнике алхимика как стабилизаторы, усилители резонанса. И какой-то таинственный барин интересуется и глиной, и минералами. Совпадение? Нет, не верю.

— Спасибо, отец, — сказал я искренне. — Очень кстати.

— Да ладно… — Он снова засмущался. — Ты только смотри, парень, будь осторожнее. Мир-то большой, а люди в нём… разные. И барин тот… что-то в нём неладно. Не по-нашему.

— Понял, — кивнул я, пряча мешочек во внутренний карман. — Буду осторожен. И ты себя береги, поосторожней с ним.

Выйдя из мастерской на слепящий дневной свет, я на секунду зажмурился. В руках мешок бесценной глины, в кармане ключ к новым экспериментам. А в голове новые вопросы и тень незнакомца с господскими манерами и слишком специфическими интересами.

— Барин, — подумал я, шагая по пыльной дороге обратно к городу. — Кто ты? И чего тебе нужно в тульской глине?

Прошло ещё несколько дней, и наступил, наконец, тот самый, что я давно ждал — отдельный семинар у профессора Вольского, о котором, как ни странно, нигде не было никаких официальных упоминаний. Между тем, точное время и место сообщил мне не кто иной, как Вениамин, вот и пригодился.

И так, что-то «новенькое». Как я понял, занятия проходят в той самой аудитории материаловедения, где я уже был. Но, войдя в неё, я не увидел здесь ровным счётом никого, а после университетского гвалта такая тишина вообще казалась мне неестественной. Не понял, «ботаник» вряд ли имел подобное чувство юмора, ему же такое было не свойственно.

Обойдя помещение, я увидел в углу возле доски еще одну неприметную дверь. Тяжелая, из толстых дубовых досок, серая, словно покрытая прахом поколений, а вот петли были смазаны совсем недавно, на металле кое-где поблёскивали капельки масла. Значит, пользуются регулярно. А значит и я там, где надо.

Взявшись за ручку, я с силой дёрнул её на себя. Однако дверь подалась так легко и непринуждённо, что, открывшись, громко ударила по стоящему сбоку стеллажу. Я мысленно выругался. Внутри, в небольшом, но довольно уютном зале, за несколькими столами, сидели больше десятка человек, а профессор Вольский ходил между ними и что-то рассказывал. Профессор даже не обернулся на мой «демарш», лишь обозначил короткую паузу, ровно настолько, чтобы я осознал всю степень своей непунктуальности.

Итак, я оказался последним. Опустился на свободное место в самом углу, совсем рядом с высоким шкафом, где под стеклом дремали окаменелости. И, по привычке, сразу стал оценивать обстановку. Все стены были уставлены стеллажами: где-то покоились покрытые вековой пылью фолианты, где-то выстроилась целая армия колб, пробирок и реторт. В углах, в витринах под стеклом, рядами лежали минералы. Я насчитал не меньше двух десятков образцов, и пара из них те самые, о которых писал прадед Тани: кварц, обсидиан. Сердце на секунду сбилось с ритма.