Данилов 2 (СИ) - Измайлов Сергей - Страница 17

Она кивнула ещё раз, уже твёрже, взрослее. — Знаю.

Мы разошлись без лишних слов, как два конспиратора после удачной, но рискованной операции. Она призраком мелькнула в сторону чёрного хода главного дома, чтобы бесшумно, как тень, проскользнуть в свою комнату. Я же пошёл через спящий двор к общему входу. Мешок с наследием алхимика мягко бил мне по бедру при каждом шаге. В нём находились не только открывшиеся возможности и встающие передо мной новые, куда более сложные вопросы.

Но и груз ответственности перед той, кто только что расплакалась у стены от пережитого ужаса.

Аудитория напоминала муравейник, залитый осенним солнцем. Пыльные лучи били в высокие окна, освещая целые галактики из кружащейся меловой взвеси возле доски. Но на задних рядах, где я пристроился, царил прохладный полумрак.

Преподаватель по сопромату, сухопарый старик с седыми баками и гипнотическим взглядом, размеренно и монотонно выводил на доске формулы, говоря о чем-то фундаментальном и, судя по всему, незыблемом. Голос его был настолько ровным и усыпляющим, что позади меня кто-то уже тихонько похрапывал.

Я не спал, но совсем по другой причине. Мне было скучно до зубной боли. Мозг, перестроенный под другие стандарты, видел в этих выкладках не высшую математику, а детский лепет. Красиво, системно, фундаментально, и столь же безнадежно неэффективно в мире, где истина часто рождается не из учебников, а из тишины, глины и искры воли.

Взгляд скользнул по рядам сонных лиц, по склонившимся над конспектами головам, и упёрся в окно, в бездонную синеву неба. И там, за стеклом, в памяти всплыл не синий простор, а сумрак кузницы, и первый голем Феликс. Вернее, его прах, его неудачный, треснувший каркас.

Я машинально взял в руки перо. Лекция окончательно превратилась в белый шум, а перед внутренним взором встал тот самый первый прототип, и я практически почувствовал на кончиках пальцев холодную текстуру глины. И снова видел ту злосчастную трещину, поползшую от левого плечевого сочленения вниз, к локтю, в самый важный момент активации. Недостаточная компенсация нагрузки на шарнир. Элементарная, детская ошибка в распределении силовых линий.

Перо заскользило по бумаге, я не рисовал схемы балок, что были изображены рукой профессора на доске. Нет, поверх конспекта лекции, что я, честно, изначально пытался писать, рождался другой чертёж.

Мой упрощенный, примитивный скелет, это плечевой узел, и здесь точка крепления. Вот она слабость. Я мысленно убирал лишнее, переносил точку опоры, усиливал конструкцию не дополнительными элементами, а перераспределением внутреннего напряжения. Да, вот так. Грубо, не совсем по канонам, совсем не так, как рассказывал сейчас профессор по сопромату Жуковский… Его имя-отчество я забыл сразу после начала лекции за ненадобностью.

Пустое, лишнее.

Мой первый вариант работал, вернее, как работал. Так, держалось. Но сейчас я нашёл те самые два критических крепления, которые нужно было не усилить, а полностью переосмыслить. Когда посмотрел на то, что получилось, внутри что-то ёкнуло, ещё не триумф, но всё-таки.

Почему же я не увидел этого тогда, в тот вечер?

Я ушёл в эти воспоминания и расчёты так глубоко, что мир вокруг растворился. Исчезли и храп, и скрип перьев, и монотонный голос профессора. Существовали только линии на бумаге, призрак неудавшегося творения в памяти и растущее желание посмотреть, что будет, если. Нет, когда я применю найденное сейчас на практике. Я жил в этом параллельном мире, дыша его воздухом, осязая его призрачные конструкции и…

— Молодой человек! Там, на галёрке!

Голос, резкий и сухой, как удар хлыста, рассёк тишину моих раздумий. Я вздрогнул, словно ошпаренный, справа кто-то раздражённо шикнул. Медленно, с трудом отрываясь от листа, я поднял голову. Весь класс смотрел на меня. А в центре этого всеобщего внимания, у доски, стоял профессор Жуковский и смотрел поверх массивных, сползших на кончик носа роговых очков прямо на меня. Его гипнотизирующий взгляд теперь был пристальным и недвусмысленным.

— Вы кто? — спросил он без предисловий, и в аудитории повисла мертвая тишина. Даже храпящий позади меня затих. — Представьтесь.

— Студент Данилов, — отстранённо произнёс я.

— А чем это вы там так самозабвенно заняты? — в его тоне чувствовалось не столько любопытство, сколько раздражение из-за нарушенного ритуала лекции.

Я резко вернулся в реальный мир, оторвавшись от своих набросков, встретился с его глазами и, не найдя лучшего оправдания, сказал чуть громче и прямолинейнее, чем хотел:

— Учебой. Люблю, не могу. Просто… живу ей, честное слово.

В первых рядах кто-то неуверенно прыснул, тут же подавив смешок. Жуковский даже бровью не повёл.

— Очень похвально, — сухо произнёс профессор. — Если, как говорите, живёте, то прошу сюда. Продемонстрируйте свою жизнь на практике. Как раз есть задача для вас.

Я встал, чувствуя на себе десятки глаз: любопытных, насмешливых, сонных. Подходя к доске, я мельком увидел на ней классическую учебную схему. Рука, будто сама собой, потянулась к мелу. Моментально набросал расчёты: цифры складывались легко и быстро, будто я не решал, а вспоминал верный ответ. Мел скрипел, выводя, пусть и не идеальные, как у профессора, но всё одно аккуратные, цифры.

Когда я закончил и отступил на шаг, аудитория замерла. Профессор Жуковский подошёл вплотную к доске, его густые седые брови медленно поползли вверх, образуя глубокие складки на лбу. Он долго молчал, изучая моё творение.

— Это… что за метод? — наконец спросил он, обернувшись ко мне. В его голосе уже не было раздражения, только научное любопытство и немного иронии.

— Метод поиска от простого, — ответил я, все ещё мысленно находясь между доской с записями и своим големом на чертеже. — Зачем считать сложное, если можно увидеть суть и перераспределить усилие? Итог-то тот же.

— Но такого нет в программе, — с нажимом произнёс Жуковский, одарив меня испытующим взглядом.

— Зато это есть на практике, — парировал я, и уголок рта незаметно дёрнулся. — Результат можно проверить.

Он снова повернулся к доске, будто разговаривая с ней, а не со мной. Прошло ещё полминуты томительного молчания.

— Любопытно, — пробормотал он наконец. — Примитивно, конечно, до безобразия. Но… в основе своей верно. — Он снял очки, протёр их платком и посмотрел на меня уже другим взглядом. — Откуда такие идеи, господин Данилов?

— Читаю, — соврал я, пожимая плечами. — Иногда не совсем то, что задано.

Он кивнул, ничего не сказав, и махнул рукой, отпуская меня. Я развернулся, чтобы вернуться обратно на свою галерку сквозь строй взглядов: одних восхищенно-недоумевающих, других откровенно враждебных.

Профессор, уже вернувшись к кафедре, бросил тихо, так что слова долетели только до меня:

— Рад вашему интересу. Но на лекции, молодой человек, следует все-таки не только присутствовать. Иногда полезно и слушать.

Я стал подниматься на своё место, а вокруг уже шептались, и чей-то тяжелый, недобрый взгляд буквально прожигал мне спину. Да, определённо, я начинал кого-то заводить. И, кажется, не только друзей.

После лекции я направился к другому корпусу, срезав через внутренний двор, выбрав самый короткий путь. Здесь была вечная тень, воздух всегда пах сырой землёй и табаком. Я уже почти было вышел к нужной арке, когда уловил звуки, такие неожиданные здесь: сдавленный стон, приглушённый удар и грубый, хрипловатый смех.

Инстинкты заставили меня на какое-то мгновение замереть в тени арочного прохода. Во дворе, у глухой стены сарая для инвентаря, трое студиозусов окружили одного. Его я узнал сразу: это был нескладный, очкастый Веня. Его прижимали к стене трое. Двое из них крепкие, с бычьими шеями, типичные «исполнители» из окружения Меньшикова. А третий, тощий, с острым, как бритва, лицом и быстрыми глазами, был заводилой у них. Шестёрка Аркаши, я видел его раньше, и слыл он у них идейным вдохновителем каждой мелкой пакости.