Демонические наслаждения (ЛП) - Смайт Марго - Страница 15

— Да, но зачем вообще что-то делать?

В его голосе нет обычного снисхождения, нет той нотки, словно он просто потакает моей прихоти. Нет этих завуалированных упрёков, что если это не приносит прибыли и не делает меня счастливой, то смысла продолжать нет. Поэтому я впервые отвечаю, вместо того чтобы послать его к хуям.

— Я хотела чувствовать, что не просто гнию тут. Что не просто сижу здесь и медленно морщусь и увядаю. Я хотела чувствовать, что что-то строю, а не только смотрю, как всё рассыпается.

— Хм, — задумчиво мычит Сайлас с хмурым, сосредоточенным видом, молчит секунду, а потом возвращается к прежней теме: — А что именно ты пишешь?

— В основном романтическое фэнтези, — говорю я ему.

Сначала мне становится немного обидно, что он этого не помнит, но потом я осознаю, что дело может быть в том, что бы там ни было с ним «не так». Как бы мне ни претило называть словом «не так» всё то, что включает в себя его круглосуточный трах. И поэтому я продолжаю и объясняю ему сюжет: совершенно обычная девушка, которая на самом деле является наследницей волшебного королевства, угрюмый бессмертный принц, вынужденный просить её о помощи, и злодей-граф, желающий узурпировать трон.

По мере того как я продолжаю, Сайлас хмурится всё сильнее.

— С какой стати ты вообще это пишешь? — прерывает он, не давая закончить, а затем, видя выражение моего лица, добавляет чуть мягче: — Я имею в виду, почему тебе интересно писать эту историю и этих персонажей?

— Потому что романтическое фэнтези популярно. Оно продаётся, — отвечаю капризно, не скрывая обиды в голосе.

— Только не у тебя.

Прежде чем я успеваю послать его на хрен, он развивает мысль спокойным тоном, будто совершенно не осознавая, как сильно меня ужалило его замечание:

— Думаю, что твои попытки писать такое — это всё равно что попытка выдрессировать добермана, чтобы он стал хорошей комнатной собачкой.

Заинтригованная ходом его мыслей, я проглатываю ругательства, которые хотела на него излить.

— Благопристойный мир, полный волшебных существ? Добросердечные, безупречные, высоконравственные персонажи, которые находят сладкую-сладкую любовь, защищая своё королевство? Это не ты, Роксана, — он улыбается, его зубы остро блестят. — Ты — маленькая тёмная озабоченная извращенка. От благопристойности тебя перекашивает. Ты считаешь добросердечных людей идиотами, сладкая любовь наскучила бы тебе до смерти, а единственный в этой истории, кого ты сочла бы хоть сколько-нибудь трахабельным, — это злодей. Скажи мне, что я не прав.

Смех вскипает у меня в горле и странным эхом отскакивает от стен.

— Ты прав, — признаю я. — Я бы трахнула злодея.

— А я бы разорвал его душу в клочья. Не за его преступления — им я аплодирую, — а за то, что он коснулся того, что принадлежит мне.

Я смеюсь еще немного. Он — нет.

— Будь верна самой себе, вот и всё, что я говорю. Пиши то, что у тебя получается хорошо.

Я не отвечаю на это, обдумывая его слова и одновременно думая о том, что тот Сайлас, которого я знаю, никогда бы не сказал ничего подобного.

— Можешь принести мне воды? — спрашиваю, указывая на пустой стакан на его тумбочке.

Он вскидывает брови, словно хочет отказаться.

— Э-э, нет. Ты доводишь меня до края часами, а потом трахаешь вот так? Иди и принеси мне мою грёбаную воду, иначе у нас будут проблемы.

Его губы растягиваются в ироничной усмешке. Он встаёт с кровати, берёт стакан и уходит в ванную.

Я проваливаюсь глубже в подушки и закрываю глаза. Полностью выжатая, со всё ещё частым сердцебиением и чуть поверхностным дыханием, я вдруг осознаю жгучее ощущение между ног.

— Принеси мне ещё туалетной бумаги! Тут из меня всё вытекает! — кричу я Сайласу.

Он что-то бурчит в ответ, но я не разбираю.

Я тянусь вниз и вытираю немного смеси его семени и моего возбуждения. Подношу ближе к лицу, резко втягиваю воздух, и едва успеваю понять, что вижу, как уже перекидываю ноги через край кровати и бросаюсь за ним.

Дверь ванной распахивается ровно в тот момент, когда я добегаю, и я едва успеваю вскинуть руки, чтобы прикрыть лицо, прежде чем врезаюсь в массивную грудь Сайласа. И в ту же секунду мои пальцы задевают мой нос и губы.

— Там кровь, по-моему! — говорю Сайласу, заталкивая его обратно в ванную.

Я провожу языком по губам, и у меня чуть глаза не вылезают из орбит.

— Какого хуя ты сегодня ел? — спрашиваю я, рот мгновенно наполняется слюной, пытаясь потушить адское пламя, разгорающееся внутри. — Это на вкус как чистый чили!

Отодвинув в сторону шторку в горошек, Сайлас садится на край ванны, почти как в тех моих видениях, которые часто появлялись тут в минуты одиночества. Он складывает руки на груди и вместо ответа смотрит на меня с забавляющейся улыбкой. И на миг я позволяю себе отвлечься не только на эту едва заметную усмешку, чуть насмешливую, словно он знает какой-то секрет, до которого мне не дотянуться, но и на то, насколько более подтянутым и крепким выглядит его тело, как вздуваются мышцы, как темнеют выступающие вены, как кожа туго натянута на его фигуре.

Но вместе со всем остальным это скорее тревожит, чем заводит, и я быстро возвращаюсь к теме, буквально, у меня на руках:

— Видишь красные полосы?

Я подношу пальцы ближе к его лицу, и тут же замечаю, что эти полосы не смешиваются с белой жидкостью так, как смешалась бы кровь. Наоборот, вещества остаются раздельными: красное клубится сквозь белое и вокруг него, как… струйки багрового дыма.

— Что это, мать твою? — выдыхаю я, желудок неприятно сводит. — Сайлас, что это такое?

Его жуткое спокойствие при виде того, что я обнаружила, пугает меня до дрожи. Мой муж, мистер «я один раз чихнул, пора в больницу», никогда, никогда бы не оставался таким невозмутимым при намёке на то, что с ним может быть что-то не так физически. До этого, даже во время его перепадов, в нём оставалось что-то знакомое, какая-то базовая суть. Но сейчас, в эту точную секунду, передо мной чужой человек.

С больно колотящимся сердцем я поднимаю взгляд и встречаюсь с его глазами.

Но глаза, которые смотрят на меня, не принадлежат моему мужу.

Это глаза Эндрю Уилсона, какими они были в ту последнюю ночь ноября.

Эти радужки, окантованные красным, тёмные и большие…

Грудь сжимает так сильно, будто рёбра складываются внутрь, раздавливая лёгкие. Голова кружится, в кончиках пальцев появляется покалывание, и всё вокруг темнеет.

30 ноября прошлого года.

То, насколько отвратительно у Уиллоу Бэйкер пахнет изо рта, само по себе доказательство её мерзости. Даже при том, что по зданию разгуливает стрелок, я скорее предпочту столкнуться с ним лицом к лицу, чем ещё минуту торчать напротив неё.

— Уиллоу, да отпусти ты меня нахуй! — рычу на неё, но бесполезно.

Держа меня за обе руки, она всё пытается вытащить меня за дверь, волосы у неё взъерошены и стоят дыбом вокруг распухшего, свекольно-красного лица.

— Нам надо идти, нам надо идти! — визжит она, в ноздри бьёт новый порыв гнили и жвачки со вкусом арбуза. — Тут только один выход, мы не можем здесь оставаться, если он нас найдёт, нам будет некуда бежать⁠…

Желудок неприятно сводит, хотя трудно сказать, от её слов это или просто от неё самой.

— Если он нас найдёт, он пристрелит нас на месте. Нам надо прятаться, тупая ты пизда, — шиплю на неё, даже не пытаясь смягчить слова.

Во-первых, через час мы будем мертвы, а во-вторых, судя по её выпученным, обезумевшим от паники глазам, она всё равно ничего не вспомнит, даже если мы чудом выживем. Несмотря на серьёзность ситуации, несмотря на собственный страх, который обматывает меня льдом, есть что-то невероятно освобождающее в том, что я могу сказать ей в лицо всё, что хочу, без последствий. И, господи, я собираюсь насладиться этой свободой, если это последнее, что у меня будет. Особенно если это последнее, что у меня будет.