Пробуждение. Трилогия (СИ) - Смирнов Роман - Страница 57

Василий просиял.

— Правда? Вы разрешите?

— Я сказал — подумаю. Это не означает «да». Это означает — я хочу узнать больше. О тебе, о твоей учёбе, о твоих планах.

Он повернулся к Светлане.

— А теперь — обед. Вы оба, наверное, голодные.

За обедом Сергей наблюдал за детьми.

Светлана болтала без умолку — о школе, о подругах, о книгах. Василий больше молчал, но когда говорил — говорил по делу.

Два разных характера. Два разных человека.

И оба — смотрели на него как на отца.

Год назад он проснулся в чужом теле, с чужой семьёй. Год — и эти дети стали своими. Их радости, их печали, их надежды — касались его так, будто он действительно был их отцом.

Может, так и было. Может, он им стал — не по крови, но по сути.

После обеда Светлана убежала гулять, а Василий остался.

— Можно вопрос? — спросил он.

— Давай.

— Вы… вы изменились. За последний год. Мне рассказывали — учителя, охрана. Говорят, вы стали другим.

Сергей насторожился.

— Каким — другим?

— Более… — мальчик искал слова. — Более справедливым. Раньше — людей арестовывали, и вы подписывали списки. А теперь — говорят, вы проверяете, требуете доказательств.

— Кто говорит?

— Все говорят. В школе, на улице. Шёпотом, но говорят.

Сергей молчал.

— Это правда? — спросил Василий. — Вы действительно изменились?

Что ответить? Правду — что он не тот человек, которого мальчик знал всю жизнь? Что настоящий отец либо умер, либо исчез, а на его месте — чужак из будущего?

— Люди меняются, — сказал Сергей. — С возрастом, с опытом. Я многое понял за этот год.

— Что поняли?

— Что нельзя строить будущее на страхе. Что нужны люди — живые, работающие. Не расстрелянные — живые.

Василий смотрел на него — серьёзно, по-взрослому.

— Я рад, — сказал он. — Рад, что вы изменились.

— Почему?

— Потому что раньше — я вас боялся. А теперь — нет.

Простые слова. Детские слова.

И страшные.

Собственный сын боялся отца. Не уважал, не любил — боялся.

Что за жизнь прожил настоящий Сталин, если даже дети его боялись?

— Я рад, что ты не боишься, — сказал Сергей. — И постараюсь — чтобы так оставалось.

Вечером, когда детей увезли обратно в Москву, Сергей долго сидел в темноте.

День был странным. Утром — Ежов с его интригами. Днём — дети, которые смотрели на него как на отца.

Два мира. Два совершенно разных мира.

В одном — борьба за власть, заговоры, убийства. В другом — школьные оценки, мечты о небе, обычная человеческая жизнь.

Можно ли совместить их? Можно ли быть диктатором — и при этом оставаться человеком?

Сергей не знал ответа.

Но знал одно: ради этих детей — ради Светланы, ради Василия, ради миллионов других — он должен был продолжать.

Ежова — остановить. Армию — спасти. Страну — подготовить к войне.

И, может быть, стать тем отцом, которого у этих детей никогда не было.

Тридцатого мая — доклад Берии.

— Товарищ Сталин, Ежов затих. Никаких подозрительных действий за последние два дня.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю, товарищ Сталин. Либо он сдался — либо готовит что-то очень серьёзное.

— Что может быть серьёзнее того, что он уже пытался?

Берия помолчал.

— Прямое неподчинение. Арест кого-то из членов Политбюро. Попытка переворота.

— Реально?

— Технически — возможно. У него есть люди, оружие, структуры. Если действовать быстро…

— Но?

— Но армия — не с ним. После того, что вы сделали для Тухачевского — военные на вашей стороне. А без армии переворот невозможен.

Сергей кивнул.

— Продолжай наблюдение. И готовь материалы на случай, если придётся действовать.

— Понял, товарищ Сталин.

Тридцать первого мая — совещание с конструкторами.

Кошкин докладывал по танку А-32. Работа шла с опережением графика. Первый прототип — к октябрю.

Яковлев показывал чертежи нового истребителя. Скорость — шестьсот километров в час. Выше, чем у «Мессершмитта».

Ильюшин рассказывал о бронированном штурмовике. «Летающий танк» обретал реальные очертания.

Сергей слушал и чувствовал — надежда есть. Техника будет. Армия — если удастся её сохранить — получит оружие, которого не было в его истории.

К сорок первому году — можно успеть.

Если не помешают.

Если Ежов не нанесёт удар раньше.

Если система не пожрёт тех, кто её пытается изменить.

Первого июня — телефонный звонок.

Ворошилов, встревоженный:

— Товарищ Сталин, Ежов запрашивает санкцию на арест Уборевича. Срочно.

Уборевич. Командующий Белорусским военным округом. Один из тех, кого в его истории расстреляли вместе с Тухачевским.

— На каком основании?

— Говорит — новые показания. От Якира.

Якир. Арестован ещё до того, как Сергей взял ситуацию под контроль. Командующий Киевским военным округом.

— Якир дал показания на Уборевича?

— Ежов утверждает, что да.

Сергей сжал трубку.

— Где Якир сейчас?

— На Лубянке. Внутренняя тюрьма.

— Я хочу его видеть. Сегодня.

Пауза.

— Товарищ Сталин, Ежов не пустит…

— Ежов сделает то, что я скажу. Организуй визит. Через два часа.

На Лубянку Сергей приехал в три пополудни.

Ежов ждал у входа — бледный, напряжённый.

— Товарищ Сталин, это нарушение процедуры…

— Я и есть процедура, — отрезал Сергей. — Веди к Якиру.

Они спустились в подвал. Знакомые коридоры, знакомый запах.

Камера Якира была в конце крыла.

Охранник открыл дверь. Сергей вошёл.

И замер.

Якир сидел на нарах — вернее, то, что от него осталось. Исхудавший до костей, с провалившимися глазами, с трясущимися руками. Лицо — сплошной синяк.

Когда он увидел, кто вошёл, попытался встать — и упал.

— Сидите, — сказал Сергей. — Не вставайте.

Он подошёл ближе, присел на корточки.

— Иона Эммануилович, вы меня слышите?

Якир поднял глаза — мутные, измученные.

— Товарищ Сталин?

— Да.

— Вы… вы пришли…

— Пришёл. Расскажите, что с вами сделали.

Якир молчал. Губы тряслись.

— Они… они били… каждый день… заставляли подписывать…

— Что подписывать?

— Всё… что угодно… я подписывал всё… только бы прекратили…

Сергей встал.

За спиной — Ежов, бледный как стена.

— Вот так получают показания в НКВД? — спросил Сергей тихо.

— Товарищ Сталин, методы следствия…

— Методы следствия — это пытки. Я вижу человека, которого избивали неделями. И ты хочешь, чтобы я верил его «показаниям»?

Он повернулся к Якиру.

— Иона Эммануилович, вы давали показания на Уборевича?

Якир сглотнул.

— Да… они заставили… сказали, если не подпишу — возьмутся за семью… за жену, за детей…

— Эти показания — правда?

Молчание.

— Отвечайте.

— Нет, — прошептал Якир. — Нет, товарищ Сталин. Уборевич — не враг. Я не враг. Никто из нас — не враг. Мы служили стране… всю жизнь служили…

Он закрыл лицо руками и заплакал.

Сергей выпрямился.

— Освободить, — сказал он Ежову. — Сегодня.

— Товарищ Сталин, это невозможно…

— Освободить. И Уборевича — не трогать. Это приказ.

Он вышел из камеры, не оборачиваясь.

Ежов остался стоять — белый, неподвижный.

В машине по дороге на дачу Сергей закрыл глаза.

Якир. Сломленный, измученный человек. То, что от него осталось.

В его истории — расстрелян. Здесь — можно спасти.

Тухачевский. Корк. Фельдман. Якир. Уборевич — если удастся. Пять имён. Пять командиров, которых армия не потеряет.

К сорок первому году — будет кому воевать.

Сергей открыл глаза, посмотрел в окно.

Москва проплывала за стеклом — вечерняя, летняя. Люди шли по улицам, не зная, что их судьба решается в кабинетах и камерах.

Он должен был их защитить.

И он это сделает.

Июнь пришёл жарой и духотой.