Пробуждение. Трилогия (СИ) - Смирнов Роман - Страница 51

— Где Корк сейчас?

— На Лубянке. Внутренняя тюрьма.

— Состояние?

— Плохое, товарищ Сталин. Говорят — сломлен.

Сергей молчал, обдумывая.

Корк — не главная цель. Главная — Тухачевский. Но показания Корка могут стать «доказательством», которого требовал Сергей.

«Смотрите, товарищ Сталин, вот признание командарма. Он называет Тухачевского главой заговора. Это ли не факт?»

Нет. Это не факт. Это — выбитые показания, ничего больше.

Но для Политбюро — может хватить.

— Лаврентий Павлович, — сказал Сергей. — Мне нужны протоколы допросов Корка. Все, которые сможешь достать.

— Сделаю, товарищ Сталин.

— И ещё. Жена Корка — где она?

— Бутырка, насколько я знаю.

— Проследи. Если с ней что-то случится — я хочу знать.

— Сделаю.

Сергей положил трубку.

Жена Корка. Заложница. Пока она в тюрьме — Корк будет говорить всё, что скажут.

Можно ли её освободить? Технически — да. Приказ Сталина перевесит любой приказ Ежова.

Но это — открытая война. Пока Сергей действовал через процедуры: Политбюро, комиссии, проверки. Прямое вмешательство в дела НКВД — другой уровень конфликта.

Готов ли он к этому?

А есть ли выбор?

Пятнадцатого мая Сергей вызвал Ежова.

Нарком явился настороженный, с папкой новых «материалов».

— Товарищ Сталин, я подготовил…

— Подожди, — Сергей жестом остановил его. — Сначала — другой вопрос. Жена Корка — кто санкционировал арест?

Ежов моргнул.

— Оперативная необходимость, товарищ Сталин. Она могла предупредить сообщников…

— Каких сообщников? У неё есть обвинения?

— Пока нет, но…

— Освободить.

Пауза.

— Товарищ Сталин, это невозможно. Она — свидетель…

— Освободить, — повторил Сергей, чеканя каждое слово. — Сегодня. Женщина не отвечает за мужа. Если у тебя нет на неё обвинений — она свободна.

Ежов смотрел на него — с ненавистью, которую уже не пытался скрыть.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— И ещё. Я хочу видеть Корка. Лично.

— Это… это невозможно, товарищ Сталин. Он на следствии…

— Я не спрашиваю — возможно или нет. Я говорю — завтра. В полдень. На Лубянке.

Молчание. Ежов стиснул зубы.

— Будет сделано.

— Теперь — что ты принёс?

Ежов раскрыл папку — руки заметно дрожали.

— Новые показания, товарищ Сталин. Примаков, Путна, Корк. Они подтверждают существование заговора…

— Подтверждают? — Сергей листал бумаги. — Как получены эти показания?

— В ходе следствия…

— Я спрашиваю — как. Физическое воздействие применялось?

Ежов молчал.

— Отвечай.

— В рамках допустимого, товарищ Сталин. Согласно установленным методам…

— Каким методам? Покажи мне документ, который разрешает бить заключённых.

Тишина.

— Такого документа нет, — сказал Сергей. — Потому что пытки — незаконны. Даже в СССР. Даже в НКВД.

Он отложил бумаги.

— Николай Иванович, ты представляешь мне показания, полученные под пытками. Это не доказательства — это бумага. Я просил факты — где они?

— Показания…

— Показания можно выбить из любого. Из тебя тоже — если постараться. Это ты понимаешь?

Ежов побледнел.

— Две недели, — напомнил Сергей. — Осталось девять дней. Принеси мне реальные доказательства — или признай, что их нет.

Ежов поднялся. Лицо — белое, неподвижное, как маска.

— Свободен, — сказал Сергей.

Ежов ушёл — быстро, почти бегом.

Сергей смотрел ему вслед.

Девять дней. Что успеет сфабриковать Ежов за девять дней?

И что успеет он сам?

Шестнадцатого мая — визит на Лубянку.

Кортеж въехал во двор главного здания НКВД в полдень — минута в минуту. Охрана оцепила периметр, сотрудники выстроились шеренгой.

Ежов встречал у входа — бледный, с натянутой улыбкой.

— Товарищ Сталин, добро пожаловать…

— Веди к Корку, — отрезал Сергей.

Они спустились в подвал. Длинные коридоры, железные двери, запах сырости и страха. Внутренняя тюрьма НКВД — место, откуда редко выходили живыми.

Камера Корка была в конце коридора.

Охранник открыл дверь, и Сергей вошёл. Один — даже Ежов остался снаружи.

Корк сидел на нарах — сгорбленный, постаревший. Форму сняли, на нём была серая тюремная роба. Лицо — в синяках, один глаз заплыл.

Когда он увидел, кто вошёл, попытался встать. Ноги не держали — он упал обратно на нары.

— Сиди, — сказал Сергей. — Не вставай.

Он подошёл ближе, сел на табурет напротив.

— Август Иванович, расскажи мне, что произошло.

Корк смотрел на него — красными, измученными глазами. В них — страх, боль, и что-то ещё. Надежда?

— Товарищ Сталин… я… я подписал…

— Я знаю, что ты подписал. Я спрашиваю — что произошло на самом деле.

Корк молчал. Губы тряслись.

— Они… они взяли Лизу. Мою жену. Сказали — если не подпишу, её… её тоже…

— Твою жену освободили вчера, — сказал Сергей. — По моему приказу.

Корк вскинул голову.

— Правда?

— Правда. Она дома. В безопасности.

Слёзы потекли по избитому лицу командарма.

— Товарищ Сталин… спасибо… я не знаю, как…

— Теперь расскажи. Что в твоих показаниях — правда, а что — нет.

Корк глотал слёзы, пытался собраться.

— Ничего… ничего не правда, товарищ Сталин. Заговора не было. Я никогда… Тухачевский никогда… Мы солдаты, не заговорщики…

— Тогда почему подписал?

— Они били меня. Три дня. Не давали спать, не давали пить. А потом… потом привезли Лизу. Показали её через стекло. Сказали — если не подпишу, с ней сделают то же самое. Я… я не мог…

Он закрыл лицо руками.

Сергей смотрел на него — на этого сломленного человека, который командовал армиями, который воевал в Гражданскую, который строил оборону страны.

Вот что делала система. Вот что делал Ежов.

— Август Иванович, — сказал он тихо. — Ты готов отказаться от показаний? Официально, на заседании Политбюро?

Корк поднял глаза.

— Меня расстреляют…

— Не расстреляют. Я не дам.

— Но Ежов…

— Ежов сделает то, что я скажу. Или перестанет быть наркомом.

Пауза. Долгая, мучительная.

— Да, — прошептал Корк. — Да, я откажусь. Если это спасёт остальных — откажусь.

Сергей встал.

— Хорошо. Жди. Я за тобой вернусь.

Он вышел из камеры.

Ежов ждал в коридоре — напряжённый, настороженный.

— Товарищ Сталин, о чём вы говорили?

— О правде, Николай Иванович. О правде.

Он прошёл мимо, не оборачиваясь.

В спину — ненавидящий взгляд наркома.

Война переходила в решающую фазу.

Вечером того же дня Сергей собрал узкий круг.

Молотов. Ворошилов. Берия — неофициально, через чёрный ход.

Они сидели в кабинете на Ближней даче. Двери закрыты, охрана — снаружи.

— Товарищи, — начал Сергей. — Ситуация критическая. Ежов готовит удар.

Молотов чуть наклонил голову — слушаю.

— Мы это понимаем. Какой план?

— План такой. Через неделю — заседание Политбюро. Ежов представит новые «доказательства» — показания Корка и других. Я представлю контрдоказательства — отказ Корка от показаний, экспертизу Артузова, факты о пытках.

— Корк откажется? — Ворошилов был удивлён.

— Да. Я с ним говорил сегодня.

— Но это… это беспрецедентно. Отказ от показаний…

— Именно. Если командарм публично заявит, что его пытали, что показания выбиты под угрозой семье — какая цена остальным «признаниям»?

Берия чуть улыбнулся.

— Это уничтожит Ежова.

— Это уничтожит «дело», — поправил Сергей. — А с Ежовым — разберёмся позже.

Молотов снял очки, потёр переносицу.

— Коба, ты понимаешь риск? Если что-то пойдёт не так…

— Что может пойти не так?

— Корка могут убить «при попытке к бегству». Артузова — тоже. Ежов может арестовать Тухачевского до заседания — формально, под предлогом «новых данных». Он может…

— Он не может ничего без моей санкции, — отрезал Сергей. — Это решение Политбюро. Если он нарушит — это мятеж.