По прозвищу Святой. Книга третья (СИ) - Евтушенко Алексей Анатольевич - Страница 23

— КИР, — позвал Максим своего верного помощника.

— Здесь.

— Кто это?

— Товарищ Поскрёбышев, Александр Николаевич. Личный многолетний помощник Сталина.

— Что я должен о нём знать?

— Говорят, обладает феноменальной памятью. Ничего не записывает, всё запоминает. Сталин доверяет ему если не абсолютно, то близко к этому.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста.

— Здравствуйте, товарищи, — поздоровался Поскрёбышев.

— Здравия желаем, — слаженно, будто специально тренировались, ответили Михеев с Максимом.

— Подождите минуту, — Поскрёбышев скрылся за другой дверью, тоже из тёмного дуба.

Через несколько мгновений вышел обратно, оставив дверь открытой.

— Входите, вас ждут.

Они вошли.

Стараясь не вертеть головой, Максим быстро оглядел кабинет.

Большой, метров сто пятьдесят квадратных.

Отделан дубовыми панелями со вставками из карельской берёзы.

На паркетном полу, начищенном до гладкого идеального блеска, — красные ковровые дорожки.

Два стола. Рабочий, тяжёлый, двухтумбовый, с телефонами, прибором для письма и настольной электрической лампой, покрытый зелёным сукном. И большой стол для совещаний.

Удобные мягкие полукресла и просто стулья.

На одной стене фотографические чёрно-белые портреты Маркса и Ленина. На другой — Суворова и Кутузова. Живописные.

Сейф, конторка, вешалка, большой книжный шкаф.

Тяжёлые шторы на окнах.

Яркий электрический свет двух люстр.

Но главное — стоящий посреди кабинета человек в полувоенном френче, серых брюках, заправленных в хромовые сапоги, и дымящейся трубкой в руках. Среднего роста, плотный, усатый, с цепким пронзительным взглядом карих, отдающих в желтизну, глаз.

Человек, известный практически всем на Земле даже через сто пятьдесят лет после этого времени.

Товарищ Сталин.

А за столом для совещаний ещё двое, которых Максим тоже сразу узнал.

Берия и Абакумов.

Генеральный комиссар государственной безопасности и его первый заместитель, комиссар государственной безопасности третьего ранга.

Сталин подошёл ближе к стоящим навытяжку Михееву и Максиму.

Он казался выше из-за сапог с каблуками и несгибаемой, железной воли, незримо исходящей от него.

Максим сразу, как только вошёл, почувствовал эту волю (так перелётные птицы чувствуют магнитное поле Земли) и понял, почему Иосиф Виссарионович Джугашвили превратился в товарища Сталина.

— Здравствуйте, товарищи, — мягко произнёс Сталин.

— Здравия желаем, товарищ Сталин! — рявкнули Михеев с Максимом.

Сталин едва заметно улыбнулся.

— Хорошо, но громко. Можно и поспокойнее, мы не на параде. Проходите, садитесь.

Кивнув в ответ Берии и Абакумову, Максим с Михеевым сели рядом с ними.

Сталин устроился напротив, откинувшись на спинку полукресла. Перед ним лежала кожаная папка с бумагами и стояла хрустальная пепельница. Однако папку не открыл, затянулся табачным дымом, оглядел присутствующих, задержавшись на Максиме.

Максим спокойно встретил взгляд вождя. На секунду ему показалось, что в глазах Сталина промелькнуло что-то похожее на уважение.

— Мне тут про вас, товарищ Свят, какие-то невероятные истории рассказывают, — произнёс Сталин, коснувшись трубкой папки. — Пишут, что вы два немецких бомбардировщика сбили из обычной винтовки и ещё двадцать один «юнкерс» уничтожили прямо на аэродроме. Это правда?

— Правда, товарищ Сталин, — ответил Максим. — Но не вся.

— Вот как? Расскажите всю.

— Ещё двенадцать самолётов я сбил в воздушных боях. Среди них не только «юнкерсы», есть и «мессеры».

— Значит, всего тридцать пять машин? — быстро посчитал Сталин.

— Так точно.

— Неплохо. Даже очень хорошо. Не знаю ни одного лётчика, который на сегодняшний день сделал бы больше. А враги? Сколько вы уничтожили немцев? Спрашиваю, потому что это важно. Самолёты и танки можно новые сделать, и довольно быстро, а вот подготовить хорошего лётчика или танкиста — нужно время и деньги.

— Не считал, товарищ Сталин, — ответил Максим. — Много. Я ведь ещё в партизанском отряде успел повоевать и разведчиком в составе сорок второй стрелковой дивизии, когда из окружения с ней выходил.

— А потом уже с моей группой, — добавил Михеев. — Разрешите, товарищ Сталин?

— Говорите, товарищ Михеев, — кивнул Сталин.

— Я уже изложил письменно, но хочу повторить непосредственно вам. Младший лейтенант Николай Свят в прямом смысле слова спас наши жизни. Мою, командарма Потапова и бойцов, с которыми мы выходили из окружения. Если бы не он, его воинские умения и природные способности… — Михеев покачал головой. — Прямо скажу. Я не встречал в своей жизни подобных людей. Иногда мне кажется, что он может всё. Хотя так и не бывает.

— По-разному бывает, товарищ Михеев, по-разному, — неторопливо произнёс Сталин и снова пристально посмотрел на Максима. — Расскажите о своём детстве, товарищ Свят. Кто были ваши родители?

— Родители — крестьяне, умерли рано, от голода. Меня бабка с дедом воспитывали. Потом тоже умерли, беспризорничал… Потом трудовая коммуна имени Дзержинского, которая, считаю, сделала из меня человека. Затем Чугуевское военное авиационное училище лётчиков, фронт. Вот и вся моя жизнь.

— Здесь написано, — Сталин снова коснулся чубуком трубки папки, что вы страдаете амнезией. Плохо помните некоторые моменты вашей жизни.

— Всё правильно, — подтвердил Максим. — У меня была очень сильная контузия, после которой я частично потерял память.

— Расскажите об этом.

Максим рассказал про операцию по спасению евреев Коростеня, засаду, в которую попал отряд, как он с товарищами остался прикрывать отход остальных; про страшный взрыв, уничтоживший наседающих немцев и чуть не отправивший на тот свет его самого.

— Очнулся в плену, прикованный к койке. Немцы меня допрашивали об этом взрыве… Тогда я и понял, что не всё помню из своей жизни.

— А что потом было? — спросил Сталин. Было заметно, что ему действительно интересно — слушал он Максима очень внимательно. Берия и Абакумов помалкивали, но тоже явно не скучали.

— Потом меня отправили в Германию, на транспортном самолёте Ю-52. А я его угнал, — Максим позволил себе улыбнуться.

Берия и Абакумов переглянулись.

— Вы были в наручниках? — неожиданно спросил Берия.

— В кандалах, если можно так сказать. На левой руке был гипс, в наручники меня не заковывали.

— То есть, левая рука у вас была сломана?

— Да.

— Как вы сумели освободиться?

— С помощью женской заколки для волос. В тех кандалах был простой замок.

— А где взяли заколку? — спросил Абакумов.

— У немецкой медсестры по имени Марта.

— Ясно, — сказал Берия. — А как потом вы летали и сбивали немецкие самолёты? Со сломанной рукой.

Опа, подумал Максим. Хрен с ним, была ни была.

— На мне всё очень быстро заживает, товарищ генеральный комиссар государственной безопасности. — Я бы сказал феноменально быстро. Врачи говорят, что так бывает, хоть и редко. Повышенная от природы регенерация тканей. Могу сейчас порезать себе руку, и через пятнадцать минут рана затянется. Показать?

— Не надо, — покачал головой Сталин. — Мы вам верим.

— Захватывающая история, — сказал Берия. — Прямо как роман читаешь. Извини, Коба.

— Ничего, Лаврентий, мне тоже интересно, — сказал Сталин. — Это правда, что те немецкие офицеры, которых вместе с самолётом захватил товарищ младший лейтенант, дали очень важные сведения?

— Правда, — ответил Берия. — Там ещё портфель был с бумагами. Тоже важными. За одно это товарищу младшему лейтенанту нужно большое спасибо сказать.

— Скажем, — произнёс Сталин. — Обязательно. Но сначала… Так что это был за взрыв, товарищ Свят? У вас есть какие-то предположения?

— Кроме нашего секретного склада боеприпасов ничего не приходит в голову, товарищ Сталин.

Их глаза опять встретились. Тёмно-карие Максима и светло-карие, чуть желтоватые, товарища Сталина.