По прозвищу Святой. Книга третья (СИ) - Евтушенко Алексей Анатольевич - Страница 20

Впрочем, в чёрных петлицах застиранной гимнастёрки Максим разглядел два лейтенантских кубаря со значком танкетки. О как. Мало того, что женщина-танкист, редкий случай сам по себе, так ещё и учится в академии. Лихо.

— Ты, Маринка, язык-то придержи, — заметил комендант. — Что за выражения?

— Нормальные выражения, у нас на фронте ещё не так выражаются. Или ты думаешь, что «гусянку»[17] под вражеским огнём можно без кувалды и такой-то матери починить? Ха-ха, — она стрельнула бедовыми зелёными глазами на подошедшего Максима. — Вот и лётчик подтвердит. Воевал, лейтенант?

— Только оттуда.

— Молодец, держи пять, — она протянула руку. — Я — Марина.

— Николай, — Максим пожал узкую крепкую ладонь. — Можно просто Коля, — посмотрел на коменданта. — Хочу помочь. Лопата найдётся?

— Для добровольцев — всегда, — сказал Захар Ильич и выдал Максиму лопату, ведро и рукавицы. — Вам — на чердак. Задачу товарищи объяснят. Они опытные.

Сирена продолжала орать.

Забухали зенитки.

— Ну, началось, — сказала Марина. — Пошли, девчонки. Ещё увидимся, лётчик, — кивнула Максиму.

Лифт работал. Загрузились вчетвером, нажали кнопку с цифрой «пять», кабина, скрипя и погромыхивая, поползла вверх. В дверях кабины имелись стёкла, сквозь которые было видно, как проплывают вниз этажи.

— Фонарик есть, Коля? — спросил один из попутчиков — невысокий крепыш с русым чубом, падающим на лоб. — На чердаке темно, как у негра в заднице. Меня, кстати, Терентий зовут.

— Фёдор, — представился второй.

— Григорий, — кивнул третий.

— Мне он не нужен, — ответил Максим, пожимая всем руки. — Я хорошо вижу в темноте.

— Ну-ну, — сказал Терентий. — Кстати, Маринке ты, кажется, понравился. Даже завидно. Женат?

— Холост.

Терентий вздохнул, но ничего не сказал.

На чердаке было и впрямь темно. Однако зрение Максима привычно адаптировалось, и вскоре он различил стропила, двускатную крышу над головой, а также ящики и мешки с песком, бочки с водой. Высоты чердака хватало, чтобы не пригибаться хотя бы в центральной части.

— Высоты не боишься, Коля? — спросил Терентий.

— Я лётчик, — ответил Максим. — Высота — моя стихия.

— Тогда давай на крышу вместе с Гришей. Он тоже высоты не боится. Твоя задача — сбросить зажигалку вниз, во двор девчонкам, если она застрянет на крыше и загорится. А мы с Федей будем здесь дежурить, на чердаке. Имел когда-нибудь дело с «зажигалками»?

— Ни разу, — признался Максим.

Терентий объяснил, что немецкая зажигательная бомба («Хер её знает, как она называется, нам говорили, но я забыл — 'зажигалка» и «зажигалка») в длину примерно с локоть, а весит всего килограмм.

— Зато полыхает так, что мама не горюй. Температура пламени — две с половиной тысячи градусов, — споро рассказывал Терентий. — Там горючая смесь специальная — оксид железа и алюминиевая стружка. Называется «термит». Горит всего пятнадцать минут, но за это время может поджечь и прожечь всё, что хочешь. Если не погасить, конечно. Но гасить — наша задача. Ваша — повторяю! — сбрасывать их во двор, там девчонки погасят.

Вслед за Григорием, через чердачное окно, Максим выбрался на крышу, поднялся до «конька», уселся. Небо над Москвой полосовали лучи прожекторов. Продолжала выть противовоздушная сирена. Сквозь этот вой прорывался лай зениток и гул самолётных двигателей.

Тонкий слух Максима различал басовитый рёв Ю-88 и «дорнье», знакомый до боли звук моторов «ишачков» и высотных «мигов», треск пулемётов и авиационных пушек.

Эх, сейчас бы в кабину да в небо!

Он прямо ощутил ручку управления в пальцах, представил, как приближается хвост немецкого бомбёра, и он всаживает во врага одну очередь за другой…

Ага, вот и «подарочки с неба» посыпались.

Там и сям грохали разрывы фугасных бомб, ярко вспыхивали «зажигалки».

Одна из них пробила шиферную крышу их дома и провалилась на чердак.

Максим вскочил на ноги.

Ничего, там ребята.

Ага, а вот и вторая.

Упала на крышу, загорелась, огненным комком скатилась вниз, к ограждению.

И сразу, чуть дальше, вторая.

Подхватив лопату, Максим ловко спустился к бомбе и в одну секунду сбросил её вниз.

То же самое сделал со второй Гриша.

Максим наклонился над ограждением, посмотрел во двор, — девушки споро и деловито забрасывали бомбы песком.

Неожиданно стало легко и даже как-то весело. Отлично, начало положено и теперь он точно знает, что в этом конкретном месте, на крыше дома по 1-му Краснокурсантскому проезду враг не пройдёт.

«И как малая фронту подмога — мой песок и дырявый кувшин», — вспомнились слова из песни Владимира Высоцкого.

Песка и кувшина нет, но совковая лопата тоже сойдёт.

Налёт длился чуть больше часа.

Точнее, час и восемь минут.

За это время они с Гришей сбросили во двор ещё три «зажигалки», а ребята на чердаке потушили две.

Девушкам внизу досталось немного больше, — некоторые бомбы падали прямо во двор и там вспыхивали ярким огнём, но быстро гасли, забрасываемые песком.

Видимо, немцы прицельно старались попасть в академию и общежитие, — Максим видел фигурки пожарников, которые успешно занимались на крыше бывшего Екатерининского дворца тем же самым, что и Максим с Григорием на крыше общежития.

Собственно, урона «зажигалки» практически никакого не нанесли (пробитый шифер не в счёт, крышу отремонтировать не долго). А вот немцы просто так не отделались, потеряв сбитыми, минимум, четыре бомбардировщика. Один из них — «дорнье», как показалось Максиму, был сбит огнём зенитчиков, а ещё три Ю-88 завалили «ишачки» и «миги».

Потом сирена замолчала, прекратили бахать зенитки, стих гул моторов. Только лучи прожекторов продолжали безмолвно крестить небо в поисках врага.

Однако врага больше не было, — очередной налёт на Москву закончился.

— Легко отделались, — сказал Терентий, когда они с молчаливым Григорием спустились на чердак. — В прошлый раз три часа бомбили. Нам повезло, а за Яузой один жилой дом сгорел и, говорят, были раненые и погибшие.

— Война, — коротко сказал Максим. — Ладно, ребята, рад был познакомиться, пойду я спать, пожалуй. Завтра рано вставать.

Всё-таки перед сном он решил попить чаю. Успел вскипятить чайник на кухне, воспользовавшись общественным примусом, заварил чай в алюминиевой кружке, наколол рукояткой ножа сахар и только собрался сесть за стол, как в дверь постучали.

Посмотрел на часы. Одиннадцать вечера. Хм, кто бы это мог быть?

Открыл. На пороге стояла рыжеволосая Марина с холщовой сумкой в руке.

— Поздних гостей принимаешь, лейтенант? — осведомилась весело.

— Заходи, — улыбнулся Максим, посторонившись.

Марина зашла, как бы случайно задев Максима бедром, остановилась, огляделась.

— Только сегодня приехал?

— Да.

— Держи, — она протянула сумку. — Выгружай на стол.

В сумке оказалась бутылка казённой водки с залитым сургучом горлышком, половинка чёрного хлеба и банка рыбных консервов.

Максим в задумчивости потёр ладонью щёку. Пить не хотелось. Завтра утром ему нужно быть абсолютно свежим и бодрым. Но дело не в похмелье, — организм переработает алкоголь без следа. Дело в том, что последует после водки. Он догадывался, что именно. Даже не догадывался — знал точно.

Вот только не знал, надо ему это или нет.

Неправильный вопрос задаешь, сказал он себе.

Ей это надо или нет?

Судя по всему, надо и очень надо.

Иначе не пришла бы к фактически незнакомому мужику с водкой и закуской.

Иначе не шла бы от неё эта невидимая, но хорошо ощущаемая волна желания.

Женщинам, бывает, нужны мужчины, а мужчинам — женщины.

Иногда до зубовного скрипа.

Его Людмила — на оккупированной территории, за линией фронта. Свидятся ли они ещё, бог знает. А эта женщина — вот она, рядом. Молодая, красивая, сексуальная.