Мы в разводе. Не возвращайся (СИ) - Ярина Диана - Страница 5

— Арина…

В его низком голосе завибрировало предупреждение.

Мол, не стоит начинать скандал.

— Что? Стыдно? — не унимаюсь я.

Слезы подступают, но я глотаю их.

— Или надеялся, что я буду об этом молчать? Не хочешь признаться детям?

В этот момент в прихожей, привлеченные громкими голосами, в дверях появляются сыновья. Петр и Даниил.

Их лица озадачены, насторожены.

Они смотрят на незнакомую женщину в дверях, на меня, бледную и трясущуюся, на отца, который помрачнел еще больше, став похожим на грозовую тучу…

— Признаться в чем? — раздается голос Петра. — О чем вы здесь секретничаете?

Она

Я не помню, как оказалась обратно в столовой. Ноги несли сами, спасая от того кошмара в прихожей.

Я пронеслась обратно, за стол, нервно подлила себе минералки. Рука дрожала так, что бутылка звенела о край стакана.

Ледяная вода обожгла горло, но не смогла потушить пожар внутри.

— Мама, на вас лица нет. Вы будто привидение увидели! Что происходит? — тихо, испуганно спросила Лена, жена Даниила.

Ее глаза были полны тревоги.

Я не смогла сдержаться. Горькие, предательские слова вырвались наружу вместе со слезами, которые я больше не в силах была сдерживать.

— Происходит то, что мужчинам верить нельзя, — шепчу я, со слезами комкая салфетку в мокрый, бесформенный комок.

Я чувствую себя не лучше, чем эта скомканная бумажка.

— Что? — не поняла Лена, но ее взгляд стал еще более испуганным.

В этот момент входят они.

Все трое мужчин.

Мой муж — бледный, с каменным лицом. Затем — мои сыновья.

За ними вышагивает эта… Эмилия, с наглой, вызывающей улыбкой.

Никита, не глядя ни на кого, двигает для нее стул. Этот простой, галантный жест, который я видела тысячи раз, по отношению к ней выглядит как страшное оскорбление.

За столом воцаряется мертвая тишина. Даже внуки притихли, чувствуя неладное.

И тут мой старший внук, Ваня, тычет в нее пальцем. Его детская непосредственность разрушает ледяную паузу.

— А ты кто? — спрашивает внук.

Его брат-близнец, Саша, поддерживает, оценивающе глядя на ее декольте:

— У тебя платье, как у бабы! — и добавляет. — Только тити больше!

Хихикает.

На секунду в комнате повисает ошеломленная тишина, а потом кто-то из взрослых нервно сглатывает.

И тут до меня доходит.

До этого момента я и внимания не обратила, а сейчас…

Я смотрю на ее платье.

Оно же точь-в-точь, как у меня.

Она еще и платье один в один надела, тварь! Тот же фасон, тот же изумрудный шелк.

Только на ней оно сидит вызывающе, подчеркивая каждый изгиб.

Грудь — большая, налитая, еще высокая, не испорченная тремя вскармливаниями…

Это не совпадение. Это послание и плевок в мою сторону.

Или это — подарок моего мужа? — проносится в голове ледяная, унизительная догадка.

Он нам одинаковые платья дарит?

ЗАЧЕМ?!

Чтобы сравнить молодую и старую?

Чтобы не заморачиваться?!

Я поднимаю на него взгляд. В нем читается недоумение, потом появляется искра недовольства.

Он и не заметил.

Для него мы уже давно просто два разных человека.

Одна — прошлое. Другая — будущее.

Или просто смотрел лишь на нее, а на меня и внимания не обратил.

Боже, зачем я только старалась выглядеть на все сто процентов?!

Ему же плевать, хоть в платье я или в мешке из-под картошки!

Ему ПЛЕ-ВАТЬ на меня, она — его отрада…

И в этот момент мне становится так больно, так мучительно больно, что я ничего, кроме этой боли, больше не чувствую.

Она меня ослепляет. Она меня будоражит.

Она поднимает в ответ во мне что-то такое темное, глубинное.

То, что заставляет меня отбросить вилку, она со звоном падает на тарелку.

— У вашего отца есть одно объявление, — смотрю на него. — Вперед.

— Баба не в настроении, — задумчиво произносит Саша. — У нее эти… как его… ПСМ! — выкрикивает.

— ПМС? — подает голос Эмилия.

Негромко, но голос у нее хорошо поставлен.

Она сразу привлекает внимание к себе, к своей персоне.

— Не думаю, что у вашей бабушки, — подчеркивает мой статус. — ПМС.

Будто я — не жена, но только бабушка.

— В таком возрасте они и прекращаются, — позволяет она легкий смешок.

Ее слова — удар ниже пояса. Публичное напоминание о моих годах, о том, что я уже «не в том возрасте». Я вижу, как мои невестки замирают, а сыновья хмурятся. Даже они поражены ее наглостью.

Взгляд Оли заостряется.

— А вы, простите, кто? — интересуется она. — Не расслышала. Кроме того, что вы явно подражаете нашей маме. У вас и платье, и прическа, какую она носила раньше.

— Никита, ты не хочешь ничего рассказать детям?! — произношу я.

У него такой взгляд, будто он не хочет, но его вынудили.

Ах, страдалец…

— Прошу тишины, — откашливается муж.

Все внимание — на него.

— Мы с вашей мамой разводимся, — произносит он голосом, которым объявляют приговор.

Сразу же поднимается гвалт голосов.

— Что?

— Почему?

— Баба, что такое развод?!

Только дочь молчит, пьет сок.

Взгляд — в тарелку.

Я разрываю салфетку на две части и встаю, опираясь на спинку стула.

Пусть я возвышаюсь над ними, над этими предателями — мужем и его шалавой — хотя бы так!

— Нет, Никита. Не так! Скажи правду. Такой, какая она есть! Это ТЫ, ТЫ со мной разводишься! — вырывается. — Это ты захотел уйти.

Лицо искажает судорога. Больше нет сил держать улыбку.

Смотрю на старшего.

— Ваш папа недавно сказал, что только по залету на мне женился. Что устал притворяться. Что всего этого… он не хотел… — обвожу стол рукой.

Последние слова повисают в мертвой тишине. Никто не дышит.

На лицах детей — шок, боль и полное опустошение.

Их мир, их уверенность и вера в нашу семью, только что рухнула у них на глазах.

Она

— Арина. Ты это зря, — с трудом выдавливает муж, его лицо искажено гримасой, в которой смешались стыд и злость.

Он пытается сохранить остатки контроля, крепко сжимает столовые приборы.

Мельком оглядывает детей, никто из них не смотрит ему в глаза.

Все застыли в шоке.

Муж смотрит на меня.

С яростью.

Он в бешенстве, что я взяла и вывалила это на всеобщее обозрение.

При сыновьях.

При их женах.

При внуках!

Я выпрямляюсь еще сильнее.

Несмотря на желание свернуться эмбрионом и спрятаться где-то в углу, далеко-далеко отсюда, я держусь.

Спина натянута струной.

— Пошел. Вон!

Говорю я четко и холодно.

Так, что мой голос слышит каждый замерший за столом.

Мой палец указывает на дверь.

— Ты сказал, что устал притворяться. И я освобождаю тебя от необходимости притворяться, от необходимости играть роль радушного отца, свекра и деда. Мы — больше не часть твоей семьи. Теперь ты — сам по себе! Тебе больше нет места на семейных ужинах! Убирайся и прибери за собой… грязь, — говорю я, посмотрев на шлюху, которую он осмелился завести в дом и усадить за стол.

Его лицо белеет. Он не ожидал такого. Ожидал слез, истерики, мольб — но не холодного, бесповоротного изгнания.

И тут начинается хаос.

Внуки начинают реветь. Чуткие детские сердца первыми считывают катастрофы.

Саша, который младше всего на пару минут, бьется в истерике:

— Деда нас не любит! Плохой дед!

Иван, немного подождав, тоже заводит рев.

Причем, в несколько раз громче Ваньки.

Он вскакивает и, покраснев, орет:

— Тогда мы тебя тоже не любим! Тогда уходи. УХОДИ! УХОДИ!

— Ты совсем охренел, ты… — сипит Петр, сжав кулаки.

Оля пытается ему что-то сказать, но он не слушает.

— Еще и притащил…

— Милый, тише.

Средний сын хмыкает: