Вторая жизнь барышни Софьи (СИ) - Мягкова Нинель - Страница 4

Чего стоило, например, близкое знакомство с владельцами игорных домов и ипподрома? А увивающиеся вокруг моего жениха актрисы, многочисленные приятели и какой-то откровенный сброд? Сам он объяснял такую популярность своей щедростью, но меня никогда не занимал вопрос, откуда у него вообще берутся деньги. А зря.

Своего дела у Анджея не было, земель тоже. Незадолго до брака со мной ему посчастливилось унаследовать небольшую, но приятную сумму от престарелого дядюшки, и он в кои-то веки не просадил ее сразу, а пустил в ход с умом.

Потратил на ухаживание за той, кто обеспечит его до самой старости.

Ну, он так думал.

Но не прошло и пяти лет, как наша с батюшкой газета разорилась. И мы вместе с ней.

Ох, как муж злился… пытался даже руку на меня поднять, да не вышло. Я с детства себя в обиду не давала, да и сильна не по-женски. Все эти наборные планки и литеры весят будь здоров, таскать их ежедневно — не каждый спортсмен так тренируется.

В тот момент мне было не до разборок с супругом. Папенька от переживаний слег, я разрывалась между переговорами с банком, кредиторами и больничной койкой.

А затем отца не стало.

И на меня разом обрушилась взрослая жизнь. Когда не за кого спрятаться, не на кого положиться, прийти посреди ночи поплакать — и то не к кому. Про Анджея я уже все поняла и на помощь мужа не рассчитывала.

Однако оказалась не готова к тому, что он не просто разведется, а еще и обвинит меня в развале брачного союза. Мол, недостаточно внимания ему уделяла, и наследника не родила.

Лишь много позже, две жены и десяток любовниц спустя Каменецкий выяснит, что бесплоден как раз он. Но мне, опозоренной и униженной, это никак не поможет. Да и не стал бы он публично признаваться в таком. Слухи поползли по городу сами. Его третья супруга категорически не умела держать язык за зубами.

— Ну, пойдемте, покажу вам домишко, — заявил тем временем управляющий, вырывая меня из череды неприятных воспоминаний. — Здание добротное, прочное, отлично тепло держит, зимой не выстаивает.

Будто вопреки восхвалению, замок промерз и заклинил. Пришлось ждать, пока господин Овчинский, вполголоса выражаясь, сначала воевал с упрямой железкой, а затем плюнул и повел нас через черный ход.

Там все открылось быстро и без проблем.

— Печатные станки в рабочем состоянии. Правда, их давно не проверяли, но при конфискации все оставили, как было.

— Ну да, ну да, — кивала я, про себя отмечая, что рухлядь придется снести на помойку.

Недаром господин Сташевский первым делом заказал новую технику аж из самой столицы. Не от хорошей жизни, хотя средства ему и не такую роскошь позволяли. А потому, что оставшиеся от прежнего хозяина прессы проще было выкинуть, чем отремонтировать.

— Здесь редакторская. — Господин Овчинский приоткрыл дверь и тут же ее стыдливо закрыл обратно. Внутри толстым слоем лежала пыль, а по полу пробежал кто-то вспугнутый. То ли мышь, то ли крупный паук — я не разглядела. — В подвале есть место для хранения архива и инвентаря. Поднимемся на второй этаж?

— Обязательно, — заверила я, первой ступая на узкие ступеньки винтовой лестницы.

Наверху пространства было куда меньше. Почти всю высоту здания поглотил печатный цех, и на помещение для персонала осталась лишь небольшая каморка под крышей. Почти как та, где я жила в последние годы.

— Окна открываются? — уточнила, оглядываясь.

— Конечно, только сейчас они проклеены, — проблеял Овчинский.

Я не обратила внимания на уточнение, ощупала раму, подергала за ручку. И правда, если бы не бумага, легко можно распахнуть, несмотря на слой снега на крыше ниже.

Почему же тогда ему не удалось спастись?

Именно здесь погиб во время внезапного пожара господин Сташевский.

Что он забыл посреди ночи в кабинете над типографией — неизвестно, но тело его опознали совершенно уверенно.

Он не сильно и обгорел — задохнулся в дыму. Его собственная газета довольно долго смаковала подробности происшествия, перед тем как перейти в руки безутешной госпожи Пташинской.

Впрочем, ненадолго. Деловой хватки у вдовушки не было и на грош, как и понимания, что такое издательство. «Уездный вестник» прогорел за полгода. На смену ему пришла желтая газетенка из соседней губернии, которую доставляли раз в месяц.

Мне к тому моменту было все равно — денег на выкуп типографии не осталось. Я едва сводила концы с концами. А иных предпринимателей, желающих подхватить печатное дело в Унгуре, не нашлось.

Через год и вовсе началась гражданская война.

Неожиданно, бурно и как-то слишком продуманно.

Недовольство властями бытовало всегда, это часть народного менталитета — валить все проблемы на аристократию. Кто наверху, тот и виноват, что-то вроде.

Но чтобы вот так, с восстаниями, кровопролитными стычками и взрывами…

Бунтовщики требовали отречения правящего царя, Владислава третьего, в пользу его единственного сына. Тот, конечно же, на провокации не поддался, наследника сослал подальше, от греха, и все военные силы бросил на подавление мятежа.

Волнения продлились более пяти лет. С переменным успехом то вспыхивали новые очаги, то утихали, чтобы возродиться в другом городе.

Подозревали иностранных шпионов, что сеют раздор в нашем мирном государстве, и оппозицию, и купечество… даже казнили с десяток человек по наветам.

А после выяснилось, что воду мутил двоюродный дядюшка правителя. Мало ему было сосватать дочь за наследника, он решил ускорить процесс, опасаясь не дожить до свадьбы. Вдруг княжич передумал бы и выбрал кого другого в супруги. Вероятность, пусть небольшая, но оставалась.

А Рафалу Велигорскому очень уж хотелось власти. Причем прямо сейчас, а не лет через двадцать, когда царь окончательно впадет в немочь и уступит престол добровольно.

В ходе следствия обнаружили множество занимательных грехов на счету предателя. В том числе взятки, подлоги и вымогательства. И сотрудничество с иностранными подданными тоже — родственник царя не стеснялся получать щедрые подношения «в счет будущих добрых отношений».

Подлеца торжественно казнили, помолвку расторгли, и в стране вновь воцарился мир.

Мы с Дуняшей как раз в разгар смуты переехали в столицу. Там меня никто не знал, и печать «разведенки» не ставила крест на моей репутации. Да и не до того было владельцам газет, поглощенным погонями за сенсациями. Какая разница, кто приносит очередной пасквиль на светских дам, если подпись все равно стоит нейтральная — С. М.

Известным журналистом я так и не стала, но свой кусок хлеба, изредка даже с маслом, имела. Ну и комнатку под крышей, которую сначала делила с верной служанкой, а после старательно прибирала в одиночестве.

Я мотнула головой, чувствуя, что в тесной мансарде мне не хватает воздуха.

— Пожалуй, насмотрелась, — пробормотала, потирая виски. — Давайте обсудим детали на улице.

— Какие еще детали? Берете или нет? — вновь набрался спеси управляющий.

Я хмуро глянула на него и принялась спускаться по винтовой лестнице обратно, приговаривая на каждой ступеньке:

— Станки никуда не годятся, их только выкинуть. Ремонт дороже выйдет. Стекла в трех окнах заменить, треснули. Хотя рамы рассохлись, так что, считай, все окна править придется. Пол перекрыть, стены побелить, трубы прочистить. Подвал мы еще не смотрели, но я представляю, что там!

— Чистота и порядок! — возмутился господин Овчинский, но вяло, без огонька.

Понимал, что я кругом права.

В архив, ныне пустой подпол, мы все же заглянули для галочки. Чтобы у управляющего после не хватило наглости прописать про чистоту.

Конечно же, чистотой там и не пахло. Влажность, сырость, по углам мох и плесень, которые еще поди выведи. Смерть для бумаги!

— Уборка и сушка за счет владельцев! — отчеканила я, выбираясь на свежий воздух и глубоко вдыхая морозную прохладу. Легкие жгло, глаза слезились. Но списывать все на затхлость я не спешила. Моих собственных переживаний и воспоминаний с лихвой хватало. — Если хоть одна плесневелая полоса уцелеет, сделка отменяется. Сроку вам два дня.