Прекрасная эпоха (СИ) - "Greko" - Страница 2

— Миша, еще одна просьба. Защити во Дворце комнаты моей жены.

Жены? Но ведь императрица умерла в конце весны.

Александр II понял по моему виду, что я не в курсе.

— Ты не знаешь… — он тяжело вздохнул. — Княгиня Юрьевская. Мы негласно сочетались браком. Об этом был указ Сенату в июле… Ах, да, тебя же не было в Петербурге…

Я вытаращил глаза. Вот так сюрприз. О тайной связи царя с Екатериной Долгорукой знали все, сразу после взрыва Халтурина он пропадал в ее комнатах, вместо того чтобы броситься в Малиновый кабинет к жене или спуститься к израненным финляндцам. Недолго же он вдовел после смерти императрицы.

— Я поеду в Аничков, туда увезли Сергея. А ты отправляйся в Зимний и обеспечь моей жене самую надежную охрану. Я не знаю, кто стоял за попыткой покушения и что последует дальше. Мысли у меня самые невеселые…

Император в отчаянии стиснул руки. Подавленный и даже испуганный, он совершенно не походил на себя.

— Ваше величество, сделаю все, что в моих силах, — попытался его успокоить.

— Не за себя боюсь, Миша, — он судорожно дернул кадыком, — а за Катю. Ее слишком многие ненавидят. Сыновья ее не приняли. Сегодня били по мне, попали в сына, а целили в нее.

До меня наконец-то дошло, что вижу перед собой просто насмерть перепуганного любящего мужа. Я достал из кармана подобранный на набережной револьвер и протянул царю.

— Возьмите, Государь, вдруг пригодится.

Он с отвращением воззрился на оружие, но после недолгого колебания все же принял его, убрал в шинель.

— Только тебе доверяю, генерал. Если что не так, действуй столь же решительно, без оглядки на чины и регалии. Даже цесаревича к Кате не пускай. В комнатах дежурит камер-казак, скажешь ему пароль, — он наклонился к моему уху и тихо прошептал. — Станица Незлобная.

— Как все запущено, — удивился Дядя Вася. — Это он намекает, что старшие сынки готовы мачеху под шумок грохнуть?

Как вы можете так говорить⁈

Дядя Вася тонко хихикнул, но тут же посерьезнел:

— Ты, Миша, с Зимним погоди. Сперва надо обезвредить оставшуюся сволочь. Перовскую и того, кто бомбы клепает. Может, и Узатис всплывет. Обмочившегося нужно первым колоть. Он своих быстро сдаст. На нем кровь царского сына, ему точно крышка. Надавить — расколется. А вот второй покрепче будет. Это он от смерти товарища и шока поплыл. В себя придет — замкнется, ломать замучаются. По крайней мере, жандармы. Робкие они, как я погляжу.

Когда царь уехал на санях обыкновенного извозчика, все эти идеи я подробно изложил промчавшимся генералам полиции и охранки. И добавил от себя, чтобы срочно размножили портрет Перовской и раздали его всем столичным околоточным.

— Искать по горячим следам! Безотлагательно! Обезвреженный бандит Сугубый-Иван признался, что в городе заложены еще снаряды.

— Он не бандит, он идейный, — робко возразил генерал Черевин.

Я вспыхнул:

— Расскажите это мальчику, которому бомба оторвала ноги! И другим пострадавшим! Вы с этими мразями цацкаетесь, а нужно бить — бить беспощадно! Так, чтоб зубы веером по мостовой!

Столичные охранители, не сговариваясь, оглянулись на разбитое лицо задержанного Кохом. В его руки вцепились полицейские, а он трясся от страха и, раззявя рот, хлюпал кровавыми соплями.

— Кажется, в Петербурге скоро появится диктатор, — ни к кому не обращаясь, сказал Черевин.

В Зимнем, казалось, жизнь текла своим чередом. Меня пропустили без особых вопросов — будто и не было полковника Федорова и всего того, что мы хотели наворотить с охраной Дворца. Комендант Дельсаль изволил наслаждаться своим положением и сносил всех, кто грозил ему как генералу, особо приближенному к царствующей особе. За что и получил от меня с порога в зубы — да так, что исчез в неизвестности. Во мне клокотала такая ярость, что готов был загнать в расстрельный ров не только его, но и всех стариканов николаевской эпохи, его породивших.

Мрази! Мрази! Мрази!

Я поднимался на третий этаж Дворца, в «половины» морганатической супруги государя, связанные лестницей с его личным покоями, и искры моего гнева, казалось, заставляли вспыхивать ярче газовые светильники. За мной бежали всполошенные дежурные офицеры, не успевая твердить:

— Его Величество нам ясно сказал: дайте мне жить! Что мы могли⁈

— Пойти и застрелиться, — огрызнулся я.

Здоровенный казачина, телохранитель княгини Юрьевской, в черном камер-казачьем чекмене, * склонился в поклоне, после того как я произнес пароль, и поцеловал мне руку.

В черном чекмене ходили камер-казаки умершей императрицы. в алом — здравствующей, в синем — вдовой. Кн. Юрьевскую в 1881 г. охраняли телохранители Марии Александровны

От его внимания не укрылось мое напряжение, но он спокойно, будто его не заметив, спросил:

— Не признали, вашество? Это ж я, Захар Ящик, мы с вами в Шейново басурмана рубили!

Резко выдохнул, взял себя в руки:

— Так тебя ж вроде убили!

— Нас, незлобинских, так просто не возьмешь!

— Вспомнил тебя! Душевно рад, что живой!

Ящик мгновенно подобрался. Взглянул на меня сурово с высоты своего роста:

— Какие будут приказания?

Я тяжело вздохнул.

— Зови хозяйку!

Казак проникся моим настроением и положил рук на кинжал.

— Покушение?

— Живой! Но — опасность!

Нам не нужно было лишних слов, все понятно с полунамека.

Казак вмиг посуровел, еще крепче стиснул рукоять кинжала.

Не отводя глаз от двери, будто уже не замечая меня, громко крикнул:

— Матушка, до вас человек! Надежный!

В прихожую впорхнула княгиня Юрьевская, все будто светом изнутри озаренная, красивая, тонкая, несмотря на четверых рожденных детей. Внешне она очень напомнила мою бывшую жену, княжну Гагарину, но без той холодности, которую источала Мария.

— Саша! Что с Сашей⁈

Одного взгляда на ее тревогу было достаточно, чтобы понять: эта молодая женщина не просто любила императора, несмотря на серьезную разницу лет, — она его боготворила.

За женой царя в комнату вбежал пухлощекий мальчик в черкеске.

— Где папа⁈

Княгине моментально взяла себя в руки:

— Гога! Разве ты не видишь, кто к нам пришел? — она умоляюще на меня посмотрела.

Георгий Александрович мне застенчиво улыбнулся:

— Вы же генерал Скобелев, да?

Юрьевская его прервала:

— Чем обязана? Что с Государем? — спросила она с надрывом.

— Царь-государь жив и здоров! — я вытянулся во фрунт.

Ящик, как статуя, не шелохнулся и продолжал смотреть на дверь.

Екатерина Михайловна с возгласом облечения рухнула на кушетку. Справившись с волнением и забавно нахмурившись, она строго сказала:

— Михаил Дмитриевич, не изображайте из себя недалекого служаку. Уж я-то знаю, какой вы галантный кавалер. Присаживайтесь.

Я покорно уселся в предложенное кресло, так и не сняв шинели. В кармане лежал револьвер, и мне не хотелось с ним расставаться.

Георгий тут же взобрался мне на колени и принялся играть моими щекобардами.

Юрьевская застенчиво улыбнулась:

— Вы уж его простите, он привык так вести себя с отцом. Что вас привело к нам?

Откашлялся и коротко рассказал о случившемся.

Княгиня вздрагивала от каждой части моего страшного рассказа.

— Он ежедневно ожидал нападения, — призналась она, промокая глаза платочком. — Какое счастье, что вы так вовремя прибыли в столицу. Что дальше? Чего бояться?

— Будет следствие, розыск, есть ниточки, которые приведут нас к главарям заговора.

— Вы уверены? — Юрьевская подалась вперед и полушепотом призналась: — Саша хотел принять конституцию, а затем передать цесаревичу правление и зажить с нами частной жизнью.

Я захлопал глазами, не зная, что сказать. Сообщение княгини казалось чем-то совершенно невозможным.