Реинкарнация архимага 5 (СИ) - Богдашов Сергей Александрович - Страница 41

Через десять минут я был готов. Встал, отряхнулся и пошёл дальше.

И вдруг…

Мир вокруг изменился.

Я не могу описать это иначе. Сначала исчезли звуки. Полностью. Абсолютная, мёртвая тишина, в которой даже моё собственное сердцебиение казалось оглушительным грохотом. Потом пропали запахи. Воздух стал стерильным, пустым, как в операционной. Потом изменился свет. Он перестал падать сверху, а словно сочился отовсюду сразу, не давая теней.

Я понял, что вошёл в Зону. В настоящую Зону, а не на её окраину, где я бывал раньше.

Дальше — больше. Земля под ногами перестала быть твёрдой. Она пружинила, как болотная кочка, хотя на вид оставалась обычной лесной почвой. Деревья шевелились. Не от ветра — ветра не было. Они шевелились сами, поворачиваясь ко мне, будто разглядывая. А в их кронах, среди листвы, мелькали какие-то тени. Не птицы. Не звери. Тени.

Я сжал рукоять ножа и пошёл дальше. Обратного пути всё равно не было. Только вперёд.

Сколько я так шёл — не знаю. Время здесь текло иначе, растягиваясь и сжимаясь, как резина. Может, час. Может, день. Может, всего миг.

Но в какой-то момент я понял, что пришёл.

Прямо передо мной, в просвете между деревьями, стояла Стена.

Так я назвал это для себя. Это была не граница, не марево, не призрачное свечение, которое я видел издали. Это была именно Стена. Материальная, осязаемая, реальная. Она переливалась всеми цветами радуги, но цвета эти были не яркими, а глубокими, неземными. От неё веяло теплом и… жизнью. Огромной, древней, могучей жизнью, перед которой я был не больше муравья.

Я стоял и смотрел. И вдруг понял, что Стена смотрит на меня.

Это было не физическое ощущение. Я не видел глаз, не чувствовал взгляда. Но я знал, что за этой переливающейся поверхностью есть Кто-то. Или Что-то. И это Что-то знает обо мне. Видит меня насквозь. Читает мои мысли, мои чувства, мои желания.

Я сделал шаг вперёд.

Стена дрогнула. От неё пошла волна — будто камень бросили в воду. И в этой волне я услышал голос.

Нет, не голос. Мысль. Чистую, без слов, без звуков, без образов. Она вошла прямо в мой мозг, минуя все органы чувств.

«Ты ищешь путь домой».

Это был не вопрос. Это было утверждение. Знание.

— Да, — прошептал я одними губами.

Вслух сказать не мог — горло перехватило.

— «Ты чужой здесь. Как и я».

Я вздрогнул. Чужой? Значит, Купол понимает, что он — пришелец? Из другого мира? Или из другого времени? Или из другого измерения?

— Кто ты? — спросил я, собрав всю волю в кулак.

Пауза. Долгая, бесконечная пауза, в которой я успел прожить тысячу жизней.

— «Я — тот, кто потерял путь. Как и ты. Но я нашёл здесь пристанище и уже установил связи. А ты всё ещё его ищешь».

— Помоги мне, — выдохнул я. — Помоги вернуться. Я сделаю всё, что ты захочешь. Заплачу, сколько скажешь! Всё, что в моих силах!

Тишина. И в этой тишине я вдруг увидел… себя. Свою прежнюю жизнь.

Картина была такой реальной, такой осязаемой, что я зарычал, добела сжимая кулаки.

Он… он увидел мой мир!

— Вашбродь, что-то случилось? — спросил у меня Самойлов, когда мы выехали проверять заставы.

Я заметил, что он перед этим дал знак двум бойцам, чтобы приотстали от нас, а сам подъехал так, что наши кони пошли рядом.

— С чего ты взял? — очнулся я от своих мыслей.

— Вы с той поездки к Куполу, как не в себе ровно. Никогда таким вас не видел, — поделился со мной мой сотник, с которым мы уже общаемся очень приличное время.

Если разобраться — он один из самых близких мне людей, а в наблюдательности ему не откажешь. Вот и заметил, что со мной что-то неладное происходит.

— Пытаюсь понять, с чем мы столкнулись, и можно ли мирно ужиться с Зоной, — озвучил я часть той правды, что меня волнует.

— Даже плохая дружба лучше хорошей ссоры, — философски поделился со мной Самойлов нехитрой народной мудростью, — А ещё у меня вопрос к вам есть. Бабам-то что мне отвечать, что дочерей своих в услужение предлагают?

Надо же, какой неожиданный переход. Ай да сотник, ай да психолог. Решил, что клин клином вышибают. Или это кухарка подсуетилась?

И знаете, у него получилось! Молодое тело тут же ответило на мысли о такой же девушке, какой у меня Дуняша была — простой, понятной и охочей до любви.

— Неужто лучше Дуняши нашлись? — заметно повеселел я.

— Этож девки. Как тут решить, какая лучше или хуже, если они разные, — тут уж сам Самойлов заулыбался, уловив перемену в моём настроении, — Но две так просто мечтают ребёночка от вас заполучить, Одарённого. А другие вашей Дуняше завидуют. Больно уж красиво вы с ней расстались. Таких ещё трое.

— Они хоть не слишком страшные?

— Вашбродь, так бабы-то тоже не без ума. Знают, что вы из благородных и от дворянских барышень отбоя нет, опять же внучку генеральскую видали. Кто после такого дурнушку станет подсовывать. Девки как девки. На лицо пригожи, румянец во все щёки и подержаться есть за что, — оценил опытный вояка привлекательность сельских барышень со всей армейской простотой.

— Слушай, а откуда вдруг про меня столько стало известно? Кто-то болтает слишком много?

— Так ведь бабы, — просто сказал сотник, словно это слово всё объясняет, но посмотрев на меня, всё-таки решил разъяснить, — Бойцы-то у нас не промах. Давно уже в сёлах себе кого-то нашли. А бабы — существа любопытные и говорливые, хошь не хошь всё выпытают. Зато потом по часу у колодца судачат, делясь, кто и что узнал. Вот и складывается у них картина.

Ну, так-то да. Колодец в селе — это место обмена информацией. Иные специально туда в нужный час ходят, и не только за водой. Попадись кто на язык — все косточки перемоют. Колодец — это как сельский вариант вечерних дворянских дамских салонов, где все дамы делятся сплетнями и слухами, хотя для вида между сплетнями обсуждают какую-то книгу или театральную премьеру. Вот и вызнала какая-то из селянок, как я щедро Дуняшу наградил при расставании. Тут-то и понеслось… А уж когда выяснили, что я «маг первостатейный и наилучший», как меня иногда меж собой бойцы характеризовали, думая, что я их не слышу, так это только в плюс пошло. Любая крестьянская девка мечтает об Одарённом сыне. Глядишь, и заявится он когда в село после военного училища, и в офицерской форме! А если дочка Одарённой станет, то тоже неплохо. Иди-ка, найди в каком селе свою Целительницу! Да при такой дочери баба всю жизнь как сыр в масле будет кататься, и со всех сторон ей лишь почёт да уважение.

— А давай, как вернёмся, смотрины устроим, — посмеиваясь, предложил я Самойлову, — С тех двух и начнём, что про Одарённых деток мечтают.

— И то дело. Тогда поторапливаться надо, чтобы вернуться засветло, — отправил он своего коня вперёд, переводя его с шага на рысь.

Что могу сказать. Обе девки оказались хороши! Что Матрёна, томная волоокая брюнетка, что Аксинья — рыжеватая, невысокая и с необычным разрезом больших выразительных глаз. Чую, горячая штучка, так как кровей в ней много разных намешано, что с первого взгляда видно. Хоть девушки и строили из себя скромняшек, но глазками-то стреляли будь здоров.

— Ну, что? Какая приглянулась?

— Илья Васильевич, а я их на каких условиях в услужение беру?

— Так как у Дуняши. Всё точь-в-точь. Они про то знают и согласные, — подкрутил ус старый сводник.

— Хм, а если обеих взять, то как к этому народ отнесётся? — засомневался я, затрудняясь с выбором.

— С пониманием и гордостью, — вздохнул Самойлов во всю грудь, — А уж бойцы, так вообще… — неопределённо покрутил он в воздухе рукой.

— Тогда скажи, что обеих беру. Пусть монетку кинут, кто сегодня первой будет, — сразу определил я принцип, не позволяющий разрастись в выяснение отношений меж девушками.

Не велики деньги, а так всё живей выйдет.