Уроки греческого - Хан Ган - Страница 7

«Тогда мой Бог – милостив и печален. Если для вас такая глупая аргументация звучит привлекательно, то вас когда-нибудь настигнет рок за это ошибочное суждение».

Древнегреческой логикой, которая вам тогда так сильно не понравилась, я потом себя же спрашивал – «теряя что-то, ты получаешь что-то взамен» – что же я получил, потеряв вас? Что я получу, потеряв зрение?

Висящая в пространстве сеть, по которой раскиданы ложь и правда, и в нее «просачиваются» все слабости человека – страдания, сожаления, привязанности, грусть. Аргументация, что вызволяет тезисы из этих ячеек, словно горстку аллювиального золота, всегда обречена на рисковые и сомнительные утверждения. Дерзко бросаясь ошибками, будто бы аккуратно двигаясь по узкой штанге, ты видишь сквозь сеть мудрых ответов на свои же вопросы тишину, словно темно-синюю воду. Но при этом продолжаешь вопрошать и отвечать. Два глаза в тишине, ежесекундно взвывающие к небесам, словно поток воды – они погружены в темно-синюю тишину. Почему я был столь глуп с вами? Моя любовь к вам была искренна, но сам по себе я был глуп – повлияла ли моя глупость и на ваши чувства? Я не был глуп, но неужели эта глупость, проявившаяся и в любви, стала концом всего?

τὴν ἀμαθίαν καταλυέται ἡ ἀληθεία.

Это предложение на древнегреческом в среднем залоге: «Истина рушит глупость». Действительно ли это так? Разрушая глупость, истина ведь меняется под ее влиянием. Так же будет, и когда глупость будет рушить истину, – глупость достигнет баланса, и выходит, падут они обе? Наверное, если я скажу, что когда моя глупость разрушила любовь и вместе с ней исчезла и глупость, вы посчитаете это софизмом. Голос… ваш голос, что я не забывал ни на секунду в течение этих двадцати лет. Если я скажу, что все еще люблю ваш голос, вы снова ударите по моему лицу своим твердым кулаком?

Вы говорили, что на занятиях чтения по губам в спецшколе, куда вы ходили более десяти лет, вы научились не только читать по губам, но и говорить тоже. Однажды ночью спустя некоторое время после того письменного разговора я подумал: «А что, если вы попробуете заговорить, как вас учили на занятиях?»

Тем летом я по секрету от родителей купил учебник по языку жестов на немецком и каждую ночь учился ему. Перед маленьким зеркалом, повешенным рядом со столом, я практиковал жесты примерно по часу до такой степени, что под конец у меня потели спина и подмышки. Но мне не было скучно или тяжело, совсем наоборот: это были самые сладкие в моей жизни ночи. Примерно тогда я впервые понял, что быть влюбленным значит быть одержимым. На рассвете, когда я еще даже не разомкнул веки, ваше лицо уже мелькало передо мной. А открыв глаза, я видел ваш образ, который, мерцая, вмиг отражался повсюду: на потолок, на шкаф, в окно, на улицу и в далекое небо. Думаю, даже дух мертвого человека не бывает таким вездесущим. Той летней ночью, практикуя язык жестов, в зеркале я видел отражение верхней части своего тела, но помимо него я видел ваше мелькающее лицо.

«Вы говорите со мной».

В ту ночь это предложение тогда сначала пришло мне в голову на немецком, но потом я пробормотал его вслух на родном языке.

В это мгновение я вспомнил кое о чем – о куче только что срубленных деревьев в кладовке, где вы целыми днями работали. Втайне от всех – и особенно от вашего отца – я прятался за этими деревьями, чтобы наблюдать за вами. Сколько бы я ни смотрел, как вы пилите доски пилой, подравниваете их стамеской и наждачкой, мне это никогда не надоедало. Когда ваша работа затягивалась, я тщательно разглядывал каждый угол мастерской, нюхал или трогал доски, рядами расставленные у стены для высушивания. Ароматные кедры, белые березы, едва слышный вблизи запах сосен и напоминающие ваши круглые плечи коричневые годичные кольца.

Где-то на задворках мыслей мне подумалось, что если бы вы говорили, то ваш голос бы напоминал то, как ощущаются на ощупь и как пахнут эти деревья.

Однако о вашем голосе я подумал совсем не из любопытства и своих иллюзий. Тогда мне было всего семнадцать лет – вы для меня стали первой любовью. Мне хотелось провести вместе с вами всю жизнь – казалось, что нас с вами разлучит только смерть. И поэтому мне было страшно – страшно оттого, что когда-то я ослепну и никогда больше вас не увижу, и не смогу с вами больше общаться ни письмом, ни жестами.

Спустя пару недель в день, когда резко похолодало, я задал вам вопрос, пока вы отдыхали от работы и делали себе чай. Аккуратно, не предчувствуя никакой опасности. Искренне – как идиот.

– Вы ведь ходили на занятия по чтению по губам, можете сказать мне что-нибудь?

Внимательно проследив за моими губами, ваш взгляд столкнулся с моим. Я стал описывать все в подробностях: что мы когда-нибудь будем жить вместе и что я ослепну. И что к тому моменту, как это произойдет, нужно будет научиться говорить.

Вы не можете представить, как часто я прокручивал этот момент у себя в голове и насколько сильно мне хотелось избавиться от своей глупости в тот день. Ваше лицо похолодело, началась морось, от которой запах деревьев стал еще насыщеннее, и вы тут же выгнали меня из кладовой. Больше вы со мной не хотели видеться и уж тем более целоваться, а я никогда больше не имел возможности прильнуть к вашим развевающимися темным волосам, приятно пахнущей шее и тонкими ключицам; мои жаждущие вашего тела ладони больше никогда не проникали к вам под рубашку, чтобы прочувствовать биение сердца; вы безжалостно игнорировали мое скитание перед вашим домом с самого рассвета и со всей силы захлопнули окна кладовой, не боясь прищемить мои пальцы; и наконец, спустя несколько недель однажды ночью, когда я письмом извинился перед вами, вы ударили мне по лицу кулаком.

Это удивило не только меня, но и вас тоже. Не успев поднять упавшие на землю очки, с потекшей из носа и губ сладковатой кровью я упал вам в ноги. Дернувшись, вы толкнули меня. С горящими глазами на миг вы раскрыли губы:

– Убирайся… Сейчас же!

Этот голос. Со свистом проникающий сквозь щели в оконных рамах звук ветра зимней ночью. Звуки лобзика по металлу и поскрипывающее окно. Ваш голос.

Еле-еле на животе я дополз до вас и снова обнял ваши ноги. Вы правда не знали? Что я вас любил? Когда в непонятном мне безумии вы схватили кусок дерева и ударили им меня по лицу, я сразу же потерял сознание. Увидели ли вы тогда потекшие из моих глаз обжигающие слезы?

Глупость испортила всю ту пору и сломила меня, теперь я это вижу. Жили бы мы вместе, мне бы не нужен был ваш голос даже после того, как я ослеп бы. Пока мир постепенно исчезает, словно отлив, наша тишина бы так же постепенно становилась полной.

Спустя пару лет после того, как я вас забыл, я как-то посмотрел на солнце сквозь две кинопленки. Было страшно, поэтому вместо полудня я сделал это в шесть вечера. Глаза горели от солнца, словно на них лили кислоту, поэтому долго я смотреть не мог. И понять, что же так в вас меня притягивало, я тоже не мог. Мог только скучать по вам, по вашим ладоням, когда вы сидели рядом, и темно-синим венам, взбухающим под нежной коричневой кожей.

А теперь вы в обнимку с ребенком идете по темному собору, да?

Потом забираете коляску у охранника на входе, сажаете туда ребенка и застегиваете ему ремень. И поправляете выпавшие пряди волос перед тем, как пойти домой. Идете туда по улице, где я когда-то метался в глупости и отчаянии из стороны в сторону, – по мощеной камешками улице, устланной крохотными черными камнями. Наверное, каждый раз, когда подпрыгивает коляска, вы кладете ладонь на грудь ребенка, чтобы его успокоить? Сажаете ангела, что грустит от вашей доброты, на плечо и продолжаете медленно идти вперед…

У вас солнце заходит на семь часов позже, чем у нас.