Предатель. Я сотру тебя! (СИ) - Жасмин Лия - Страница 5

— Падение? — Он покачал головой, медленно, с преувеличенным сожалением. — Лиза, Лиза… Ты судишь по себе. — Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, тяжелыми, как гири.

Он не стал ждать ответа. Развернулся и пошел к выходу. Его шаги гулко отдавались по полу, каждое касание каблука — как выстрел. Он не взглянул на брошенный ключ. Не оглянулся. Просто открыл служебную дверь и вышел, закрыв ее за собой.

Лиза подошла к стойке. Подняла один белый клочок рваной купюры. Шершавая бумага. Символ только что начавшейся вражды. Она сжала его в кулаке, чувствуя, как острые края впиваются в ладонь.

Он силен. Он волевой. Он не отступит. Он ударит по бизнесу? По репутации салона? По детям?

Страх, холодный и липкий, попытался подползти к сердцу. Она сглотнула его. Нет. Страх — его оружие. Она ответит своим. Холодом. Расчетом. Беспощадностью.

Она подошла к рабочему телефону. Набрала номер не адвоката. А своего главного администратора, Насти. Верной, как швейцарский нож. Настя ответила сразу.

— Лиза? Что случилось? Ты в салоне? Голос какой-то…

— Насть, слушай внимательно, — голос Лизы был низким, быстрым, как шелест лезвия. — Завтра, к открытию. Полная ревизия всех договоров с поставщиками. Особенно с теми, кто связан с "Киреевскими Перевозками". Любая скидка, любой бонус — пересмотреть. Все. Любые финансовые нити к нему — резать. Немедленно. Поняла?

На другом конце провода — короткая пауза. Потом голос Насти, твердый и четкий:

— Поняла. Будет сделано…

Щелчок замка за спиной отрезал мир «LunaSol» — ее царство лаванды, зеркал и яростной гордости. Холодный ночной воздух ударил в лицо, но не остудил того, что клокотало внутри. Белая кузница ярости. Не пламя — сжигающий дотла жар, закованный в сталь воли. Он сжал кулаки в карманах пальто, костяшки упираясь в шерсть. Каждый шаг по тротуару гулко отдавался в черепе, в такт брошенным словам: «Готовься».

Готовься. Как будто она, со своим салонным величием и театральным жестом с деньгами, могла быть готовой. Наивность. Прежняя Лиза — да, та бы поняла. Та, что с огнем в глазах и железной хваткой, вытаскивала «Киреевские Перевозки» из долговой ямы. Та, что давила на поставщиков, банкиров, чиновников. Та Лиза знала цену контролю, силу рычагов. Эта? Эта разодетая фурия, играющая в публичные экзекуции? Она забыла, кто он. Забыла, кто они были.

Он был тут.

Крепость настоящей власти. Его поле.

Лампы в кабинете зажглись с резким жужжанием, осветив панораму ночного города, строгие линии, дипломы — трофеи побед. Воздух пах властью и холодным расчетом. Он сбросил пальто, подошел к бару. «Макаллан», не разбавляя. Первый глоток — огненная дорожка вниз, подпитывающая бурю внутри.

Ее лицо. В салоне. Повернутое спиной. Надменная, ледяная маска. Глаза в зеркале — пустые, как дуло. Она осмелилась. Выставить его на посмешище. Вышвырнуть Анну как тряпку. Разорвать его деньги — кровь, пот, годы его стратегий! Как будто он был никто. Ничтожество.

Анна. Мысль о ее перекошенном от страха лице, слезах в трубке: «Волосы! Платье!», лишь подлила масла в огонь. Глупая кукла. Инструмент. Который Лиза сломала. Публично. И теперь этот инструмент ноет, требуя внимания, тратя его время.

Но самая черная точка ярости — ее молчание. Ее вопрос, который так и не прозвучал. Ни в ресторане. Ни в салоне. Ни единого: «Почему, Борис?» «Зачем?» Ничего. Как будто его мотивы, его причины — пустой звук. Не стоящий внимания. Как будто все сводилось к примитивному ярлыку: изменил — конец. Она лишила его права на свою правду. Свела к роли однозначного нарушителя клятв. Это унижение било глубже скандала. По его сути. По контролю над смыслом.

Стакан стукнул о столешницу. Тяжело. Он прошелся по кабинету, шаги мерные. Ярость требовала сокрушительного ответа. Но бить кулаком — удел слабых. Его оружие было тоньше. Глубже. Грязнее.

Он остановился у окна. Море огней внизу — чьи-то уязвимости. Взгляд упал на «чистый» смартфон на столе.

Мысль оформилась мгновенно, холодная как клинок. Грязный ход. Чтобы схватить в тиски. Заставить вернуться к столу переговоров. На его условиях. Заставить услышать.

Мысль оформилась мгновенно, холодная как клинок. Он взял «чистый» телефон. Нашел номер. Набрал его. Три гудка.

— Слушаю, — хрипловатый, обезличенный голос..

— Это Киреев, — отчеканил Борис, вжимаясь пальцами в столешницу. — Нужен эффект. Зрелищный и громкий.

— Место и цель?

— Салон «Lunasol». Ясная улица. Владелица — Елизавета Киреева. — Он выдохнул дым имени, словно выпуская яд. — Моя жена.

На том конце провода на секунду воцарилась тишина, красноречивее любых слов. Мужчина обрабатывал информацию.

— Понимаю. Инструмент?

— СЭС, — выдохнул Борис. Слово прозвучало как приговор. — Внеплановая, тотальная проверка. Самый строгий подход. Сделай акцент на документах: хранение химии, дезинфекция, медкнижки. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Нарушения найди. Но если их будет мало… создай. Несколько очевидцев. Мне нужна видимость беспорядка. И шум, Вадим. Пресса. Проблемы. Чтобы у нее в ушах звенело.

— Шум будет, — безразлично констатировал Вадим. — Время?

— Подготовь к открытию. Ровно в девять. Пусть встретит свой рабочий день в огне скандала. — Борис почувствовал, как закипает ярость, и заставил себя говорить тише, но оттого его голос стал еще опаснее. — И, Вадим… Никаких следов. Абсолютно никаких. Это не исходит от меня. Это стечение обстоятельств. Усек?

— Очевидно, — последовал незамедлительный ответ. Связь прервалась.

Борис швырнул телефон на кожаный диван. Подошел к сейфу. Код. Щелчок. Среди конфиденциальных папок — тонкая, без надписи. Он достал ее и швырнул на стол рядом с виски. Папка легла с тяжелым шлепком. Теперь это был козырь. Ее козырь. Вернее, его козырь против нее.

Он швырнул папку на стол. Шлепок рядом с виски. Теперь это был козырь. Для нее.

Подошел к окну. Представил ее лицо завтра. Ее безупречный салон в хаосе: белые халаты проверяющих, крики подосланных «клиенток», щелчки камер «журналистов». Ее гордую осанку, сломленную внезапным бедствием. Панику за репутацию, за дело ее жизни.

Уязвимость. Он нашел. Ее царство. Он ударит туда. Грязно. Жестко. Чтобы она поняла: он контролирует ее жизнь. Ее воздух.

И когда она, захлебываясь в скандале, поймет, что адвокат бессилен, что репутация трещит по швам… Тогда он появится. Не как враг. Как спасение. Как единственный, кто может замять это. За плату: отозвать адвокатов. Сесть за стол. Выслушать его. И принять его условия.

Он поднял стакан. Выпил остатки залпом. Огонь в жилах слился с яростью в разрушительную силу.

— Готовься, Лиза, — прошептал в стекло, за которым мерцал город. — Ты хотела войны? Получишь. Самую грязную. И первая кровь — твоя. Наслаждайся.

Лиза стояла у стойки, пальцы все еще сжимали обрывок рваной купюры — жалкий символ только что начавшейся войны. Но сейчас война отступила на второй план, затмеваясь куда более страшной задачей. Дети.

Как сказать? Вопрос висел в воздухе тяжелее любых угроз Бориса. Она подняла голову, встретив собственный взгляд в огромном зеркале. В глазах женщины, только что бросившей вызов сильному врагу, читался ужас. Не за себя. За них.

Михаил. Ее Миша. Восемнадцать лет. Умница, целеустремленный, с детства мечтал о МГУ, о физике. И добился. Сейчас он там, в Москве, в общежитии, погруженный в новую, захватывающую жизнь. Гордость переполняла ее, смешиваясь сейчас с острой болью. Разрушить его мир? Рассказать по телефону, что отец, его герой, образец силы и воли, предал их всех? Что семья, которую он, возможно, скучал по ней вдали, рассыпалась в прах? Как это скажется на его учебе, на его вере в людей? Михаил был сильным, как она. Но даже сильные ломаются от удара в самое сердце. Позвонить сейчас? Но что сказать? Как? Или… подождать? Дать ему насладиться его победой, его студенчеством, хоть немного? Мысль о том, чтобы оттянуть его боль, была сладким самообманом. Правда все равно доберется. От Бориса? От Кати? От знакомых? Лучше — от нее. Прямо. Честно. Но… как?