Патриот. Смута. Том 11 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 14

С этими словами он сел и сжался, тяжело дыша.

Миг тишины после слов его взорвал настоящий гул голосов. Покатился он опять же с самого конца стола. От простых сотников, бывших атаманов. Подхватывали кубки они, поднимались с лавок. Кричали славные речи, здравницы поднимали.

Из самого ближнего круга первым встал Григорий. Тяжело, устало. Улыбнулся на удивление радостно, чашу свою поднял, проговорил тихо. Так, что только я услышал.

— Сказал бы кто мне до талого снега, что пировать подле царя буду, как человек его близкий. — Он головой мотнул. — Не поверил бы. По шее дал за насмешку такую.

Поднимались следом и Ляпунов и Чершенский и по левую руку бояре. Последними поддержали здравницы Воротынский, Голицын и Шереметев. Первый совсем недавно влился в мое воинство, а два этих боярина еще до конца и не вступили, если так посудить. Клятвы с них я не брал пока никакой. Говорил только о Земском Соборе.

Когда общее офицерское ликование завершилось, хлопнул я в ладоши и вносить начали кушанья. Стол из почти пустого, где стояли только напитки и закуски к ним в виде всяческих солений и хлеба, который для русского человека — всегда всему голова, быстро наполнился и мясом, и рыбой и какими-то еще блюдами и угощениями.

Офицерский корпус мой навалился на пищу, а я смотрел на них, и радостно на душе было. Такое дело сделали. В Москве все мы. Собор Земский собирается. Только… Ляха бить еще надо.

Поднялся опять балагур Чершенский, Василий.

Посмотрел я на него пристально, но на этот раз выглядел он неказисто несколько растеряно.

— Игорь Васильевич! Господарь мой. Наш! Я, казак Васька… — Он махнул головой. — Дурак я. Слышите все! Люди православные. Пред всеми повиниться хочу. При господаре нашем! На кого? На владыку, старика, голос поднял. Злость задумал. — Он поклонился в пол. — Прости меня господарь! Прости и ты, владыка! — Он вновь поклонился. — Скажи, что хочешь сделаю, чтобы зло сотворенное искупить. Живота не пощажу! Дурак я. Как есть дурак!

Я посмотрел на Гермогена. Тот был бледен, но кивнул мне, поднялся.

— Казак Василий. Рад я, что писание ты читал. Немного среди нас людей, которые грамоте-то обучены. — Проговорил патриарх. — Господарь простит, и я тебя прощаю. Служи, казак! Служи и так же яростно, как мне противился, без врагов веры православной.

— Спасибо, отец! Спасибо! — Он вновь поклонился. Сел.

Я надеялся, что на этом вся эта чудаковатость завершится и больше чудить этот человек не будет.

Ели, пили мои близкие бойцы. Насыщались.

И в какой-то миг с середины стола поднялся один из молодых детей боярских. Тех, что еще под Серпуховом ко мне перешли. Сотника в лицо я не знал. Значит, из новых.

— Господарь. — поклонился он мне. — Дозволь песней тебя и людей порадовать.

— Давай.

Он откашлялся и затянул.

— А съезжались князи-бояре ко Москве

Трубецкой князь, Воротынской и многие

И между собою слово говорили они.

А говорили слово, да радовалися:

'Высоко сокол поднялся

Выше туч и выше ворона, что ополчилося

И с небес как молния, он стрелою пал

И сразил он черного во единый миг'

И с победою, трубный гул ревел

Солнце яркое вышло из-за туч

Осветило радостно, мать сыру землю. *

*За основу взят Плач о Скопине-Шуйском. Русские исторические песни. Хрестоматия. Адаптировано, доработано, переложено под реалии текущего сюжета.

Несколько в непривычной форме песня, конечно, была. Но, ее поддержали воины дружным позитивным гулом.

Но, пир пиром, а дела делать надо. Благо все самые важные люди подле сидят. Пока шум и гам там, вдали стола, здесь можно уже кое-что решить. Поговорить, раздать указания, услышать мнения людей опытных и в руководстве войсками поднаторевших.

Я поднялся, нужно было сказать еще кое-что важное. Четко обозначить для всех, то, что дальше делать будем.

Народ притих.

— Собратья! Войско христолюбивое! Не все мы еще здесь. Сотоварищи наши еще в дороге. Часть людей, после боя под Серпуховом от ран лечатся. Но! Москва наша! — Поднял кубок. — Москва наша, но Смуте еще конца пока нет. Как соберемся все! Двинем на Смоленск. Жигмонта с ляхами и рыцарями латинскими с земли Русской гнать!

Осмотрел их посуровевшие лица. Уверен, каждый из них был готов хоть сейчас двинуться в поход. Передохнуть ночь и выступать.

— Весть добрая у меня! — Уверен про нее уже слухи ходили, но сказать я должен был им это сам. — Нижегородцы! Славные воины с Волги идут к нам на помощь.

Народ загудел, это была добрая весть, кивали они и радостно на сердцах их становилось.

— Как воинство придет, все соберется! В Филях пред войском всем поклянусь я и с вас клятву новую возьму! Не могу я без этого. Потому что Собором еще не сказано, что венчаться мне царем. Поэтому! Клятвой обменяемся, что ляха бить будем! Не жалея живота своего. Чтобы земля Русская от него свободна была. Это мое слово. А слово мое крепко! Ура!

— Ура! — Загудели люди.

Когда шум поутих я добавил.

— Отдыхайте, собратья. Ешьте, пейте. Но завтра служба. Лях! Лях, противник сложный, страшный. На бога мы надеемся, но самим оплошать нельзя. Готовыми быть надо. Потому что уверен, идет на нас уже воевода Жолкевский с войсками. А там… Рыцарей шляхетских, крылатых гусар много. Самых лучших, самых опытных. — Перекрестился. — Но с божией помощью, к вящей славе нашей. Одолеем!

— Одолеем! Господарь! Слава! Слава Господарю!

На этом я высказал в массы самое важное. Кивнул, сел.

Ближние люди уже успели поесть и смотрели на меня. Понимали, что не просто так я их подле себя посадил.

Первым был Гермоген. Обратился к нему, утомленному и осунувшемуся, но стоически сидевшему по правую руку и не думающему об отдыхе.

— Отец. Три вопроса у меня к тебе. Первый. Подумай, как за время, пока мы здесь будем, все войско мое в соборе твоем службу отстояло. Хотя бы по разу. Для людей важно это. Дух боевой поднимется. Врага в два раза лучше бить начнут и стоять будут лучше под стрелами и пулями. А дело тяжелое нам предстоит. Ляхов бить, это рисковое дело.

— Сделаю сын мой. — Проговорил он с усталой улыбкой. — Войско твое христолюбивое, все благословлю.

— Добро. С Шуйским что делать будем?

— Сын божий Василий постриг примет завтра утром. Болен он. Тяжело ему. Может и болезнь усилиться. Чтобы грехи тяжкие его хоть как-то облегчить, ускорю. — Он закивал. — Не беспокойся, Игорь Васильевич. Думал я. И слова, что сказал при всех, от сердца и души идут.

Я кивнул, перешел к самому сложному и краеугольному.

— В будущее смотрю я, отец. Недобро прозвучит это, но… Лета твои большие…

— Все понимаю, Игорь Васильевич. Все… — Он повернулся к Филарету, что сидел от него через князя Трубецкого. Глянул, вздохнул. Перевел обратно взгляд. — Говорил ты мне про него. Про Романова. Думал я. Толковый человек, хоть в прошлом и… Но кто старое помянет. Поговорю с твоего позволения. Готовить начну.

Уверен я был, что Филарет слышал все это, но вида не подавал. Он о чем-то тихо говорил с Воротынским. К диалогу прислушивались и Голицын, и Шереметев.

— Спасибо, отец.

— Тебе спасибо, Игорь Васильевич. — Покачал он головой добавил тихо, чтобы только я слышал. — Кто бы мог подумать, юноша, двадцати лет от роду еще нет, а меня старика… Меня старика учить уму, разуму будет и так, что сам я. Сам… Пойму, что прав он.

— Спасибо отец, за слова добрые. — Кивнул ему, повернулся к Григорию.

Тот ждал, насупился, уставился в миску, что подле него стояла. Понимал, что сейчас я навалю на него гору задач. А у него и так своих, уже выданных дел много.

— Григорий Неуступыч, дел организационных очень и очень много.

Он поднял взгляд на меня, вздохнул.

— Думал ли я, что в самой Москве, Игорь Васильевич, собрат мой, придется мне… Даже не знаю, как сказать. Это же не просто служба. Это…

— Дело тяжелое на тебе. Хочу поручить проверить и наладить работу всех приказов.