Шпионское грузило - Дейтон Лен - Страница 13

Брет уже был готов сесть в машину. Ему хотелось намекнуть, что неплохо было бы провести еще полчасика в дискуссии на эту тему. Вместо этого он послушно сказал:

– Да, боюсь, что так и будет. Послушайте, сэр, учитывая то, что вы мне сообщили, мы не можем поставить Бернарда Сэмсона на немецкий отдел.

– Вы думаете? Сэмсону единственному удалось выбраться живым в ту ночь, не так ли?

– Да, это верно.

– Какое невезение. Там был другой – Бузби, с кем нам надо было бы поговорить. Да, точно – Сэмсон. Конечно, он не прошел хорошей школы, но у него есть способности, и он заслуживает награды в виде немецкого отдела.

– Завтра мне придется это серьезно обдумать.

– Как скажете, Брет, старина.

– При существущем раскладе это просто немыслимо. С любой точки зрения… немыслимо. Лучше поставить на отдел Крайера.

– Справится ли он?

– С Сэмсоном в роли помощника – да. – Брет сел в машину. Ему пришло в голову, что ГД спланировал ход сегодняшней встречи, зная, что Бернард Сэмсон заслуживает продвижения по службе. Он пригласил Брета на обед, дабы предупредить назначение Сэмсона, что может представить угрозу большой игре: внедрению миссис Сэмсон в «Кремль». Хитрый старый лис.

– Предоставляю решение вам, – сказал ГД.

– Очень хорошо, сэр. Благодарю вас. Спокойной ночи, сэр Генри.

Склонившись к окну машины, ГД сказал:

– Ах да. Относительно того, о чем мы беседовали: ни слова Сайлесу Гонту. С этой минуты лучше, чтобы он не догадывался о вашем участии.

– Имеет ли это смысл, сэр? – сказал Брет, намекая, что ГД опровергает собственную идею.

ГД понял, что у Брета на уме. Он потер переносицу.

– Вы не можете танцевать на двух свадьбах с одной бутылкой вина. Когда-нибудь слышали эту пословицу?

– Нет, сэр.

– Венгерская.

– Да, сэр.

– Или румынская, или хорватская. Из одной из этих чертовых стран, где принято танцевать на свадьбах. Двигайтесь, старина. У вас впереди долгая дорога, а я уже начинаю зябнуть.

Захлопнув дверцу, сэр Генри постучал по крыше машины. Автомобиль снялся с места, и его шины на гравии издали хрустящий звук. Хозяин не вернулся в дом, пока автомобиль не исчез за поворотом длинной дорожки.

Всю дорогу, пока он не оказался в помещении, сэр Генри продолжал потирать ладони. Все прошло как нельзя лучше. Потребовался непростой разговор, пока ему удалось убедить собеседника, но сэр Генри всегда был мастером такого общения. Если кто-то и справится с делом, то только Брет Ранселер. Перспективы были обнадеживающими; таким образом удастся основательно воздействовать на Германскую Демократическую Республику. И то была идея Брета, его дитя. Брет обладал всем набором необходимых качеств: сдержанностью, преданностью, патриотизмом; он способный и сообразительный. Он тут же усек тот факт, что нельзя назначать Сэмсона на немецкий отдел, коль скоро его жена будет числиться в перебежчицах: это будет уже перебором. Да, Брет справится.

Но почему же тогда у генерального директора появились определенные сомнения относительно комбинации, которую он привел в движение? Потому что работу Брета Ранселера отличала эффективность. Отдав приказ, Брет всеми силами будет добиваться его претворения в жизнь. Такую непреклонную решимость ГД и раньше встречал у детей богатых родителей: сверхкомпенсация чувства вины или нечто вроде того. Они никогда не знают, когда следует остановиться. ГД поежился. Что-то холодновато сегодня вечером.

Когда машина вырулила на основную трассу, Брет Ранселер откинулся на мягкую кожаную спинку сиденья и прикрыл глаза, чтобы еще раз все четко обдумать. Итак, миссис Бернард Сэмсон предназначена роль двойного агента, которую ей придется играть Бог знает сколько лет, когда никто и ухом не поведет. Неужто это правда? Абсолютно невероятно, но он поверил. Если речь зашла о миссис Сэмсон, Брет мог поверить чему угодно. Фиона Сэмсон была самой блистательной и обаятельной женщиной в мире. Он был тайно влюблен в нее с того самого дня, когда впервые ее увидел.

Кент, Англия. Март 1978 года

– Мы живем в обществе, полном невероятного хаоса, недопустимых пороков и страданий, в обществе грубости и глупейшей непреднамеренной жестокости. – У него был уэльский акцент. Он сделал паузу; Фиона не проронила ни слова. – Это не мои слова, это высказывание принадлежит мистеру Герберту Уэллсу. – Он сидел у окна. Канарейка в клетке над головой, казалось, задремала. Хотя близился апрель, сумерки наступали рано. Детей, игравших в соседнем садике, уже звали в постель, в ветвях копошились лишь самые неугомонные пернатые. Издалека едва доносился шорох морских волн, отступавших с отливом. На фоне дешевой плетеной занавески выделялся профиль человека, которого звали Мартином Эоаном Прайс-Хьюджем. Его почти абсолютно белые волосы, длинные и чуть завивавшиеся на концах, шлемом лежали на голове, обрамляя лицо. Только когда он затягивался своей изогнутой трубкой, в ее отсветах проступало старое, изрезанное морщинами лицо.

– Думаю, что я знаю эти слова, – произнесла Фиона Сэмсон.

– Фабианское движение; прекрасные люди. Уэллс – теоретик, а великий Джордж Бернард!.. Уэббы, да благослови Господь их память! Ласки и Тоуни. Мой отец знал их всех. Помню, как многие из них приходили к нам домой. Конечно, мечтатели. Они считали, что мир могут изменить писатели, поэты и печатные памфлеты. – Не глядя на нее, он улыбнулся наивности этой идеи, но она расслышала нотку неприязни, прозвучавшую в его словах. Голос у него был низкий и благозвучный из-за сонорного звучания, свойственного акценту уэльских долин. Тот же акцент она слышала у своей подружки Дилви, с которой делила комнату в Оксфорде. В соответствии с инструкциями департамента, она укрепила их дружбу, через которую и вышла на Мартина.

На книжной полке стояла фотография отца Мартина. Она понимала, почему так много женщин отдавали ему свое сердце. Может, свободная любовь была частью фабианской философии, которой он был так страстно предан в молодые годы. Что отец, что сын. Ибо в Мартине тоже чувствовалась такая же яростная и безжалостная решительность. Но при желании он мог отлично имитировать знаменитое обаяние своего отца. То была присущая обоим мужчинам комбинация, неотразимо действующая на определенный тип молодых женщин. И именно она привлекла к Мартину внимание русского шпионского ведомства еще до того, как оно получило название КГБ.

– Кое-кто способен на определенные поступки, – сказала Фиона, предлагая тот самый ответ, который, предположительно, и ожидался от нее. – Другие же только говорят или пишут. Мир всегда был устроен таким образом. И мечтатели в нем не менее ценны, Мартин.

– Да, я знал, что вы именно так и скажете, – ответил он. Интонация его голоса испугала ее. В том, что он говорил, она нередко улавливала двойной смысл… предупреждение? Это могло означать, что он понимал, почему она произносит неоспоримые банальности: так и должен вести себя классовый враг. Она решительно предпочитала иметь дело с русскими. Их-то она понимала – они были грубоватыми профессионалами. Но эти озлобленные идеалисты, которые были готовы выполнять для них грязную работу, были за пределами ее понимания. И тем не менее она не испытывала к нему ненависти.

– Вы все знаете, Мартин, – сказала она.

– Если не считать того, – признал он, – что мне непонятно, почему вы вышли замуж за своего мужа.

– Бернард прекрасный человек, Мартин. Смелый, решительный и умный.

Прежде чем ответить, он пыхнул трубкой.

– Возможно, и храбрый. Решительный? Сомнительно. Но даже самые тупые из его друзей не считают Бернарда умным, Фиона.

Она вздохнула. Между ними и раньше происходили подобные диалоги. Пусть даже Мартин был вдвое старше ее, он чувствовал, что ему необходимо постоянно одерживать над ней верх. На первых порах он подошел к ней как к женщине, но это было уже давно, и пришлось признать, что на этой дистанции он потерпел поражение. Но он должен был добиться превосходства над ней. Он даже испытал как-то горькую ревность по отношению к ее отцу, когда она упомянула о потрясающей меховой шубке, которую он ей подарил. С деньгами каждый дурак сможет, проворчал Мартин. Она согласилась с ним в надежде умаслить его болезненное самолюбие и умиротворить его.