Человек, который смеется - Гюго Виктор - Страница 66

Вся работа мысли, вызванная в ней словами Гуинплена, свелась к тому, что однажды она затеяла с ним такой разговор:

– Быть некрасивым – что это значит? Это значит причинять кому-либо зло. Гуинплен делает только добро, значит он прекрасен.

Затем, все в той же форме вопросов, которая свойственна детям и слепым, она продолжала:

– Видеть? Что значит у вас, зрячих, это слово? Я не вижу, зато я знаю. Оказывается, видеть – значит многое терять.

– Что ты хочешь сказать? – спросил Гуинплен.

Дея ответила:

– Зрение скрывает истину.

– Нет, – возразил Гуинплен.

– Скрывает, раз ты говоришь, что некрасив, – повторила Дея. И после минутного раздумья прибавила: – Обманщик!

Гуинплену оставалось только радоваться: он признался, ему не поверили. Его совесть была спокойна, любовь тоже.

Так дожили они до той поры, когда Дее исполнилось шестнадцать лет; Гуинплену шел двадцать пятый год.

Со дня своей первой встречи они, как принято говорить теперь, «нисколько не продвинулись вперед». Даже пошли назад. Читатель помнит, что они провели свою брачную ночь, когда Дее было девять месяцев, а Гуинплену десять лет. В их любви как бы нашло продолжение это безгрешное детство. Так иногда запоздалый соловей продолжает петь свою ночную песню и после того, как занялась заря.

Их ласки не шли дальше пожатия рук. Изредка Гуинплен слегка прикасался губами к обнаженному плечу Деи. Им достаточно было этого невинного любовного наслаждения.

Двадцать четыре года, шестнадцать лет. И вот однажды утром Урсус, не оставивший своего намерения «сыграть с ними шутку», объявил:

– На днях вам придется выбрать себе вероисповедание.

– Зачем? – спросил Гуинплен.

– Чтобы пожениться.

– Да ведь мы уже женаты, – возразила Дея.

Она не понимала, что можно быть в большей мере мужем и женой, чем они.

Эта чистота желаний, это наивное упоение двух душ, не ищущих ничего за пределами настоящего, это безбрачие, принимаемое за супружескую жизнь, в сущности, даже нравилось Урсусу. Если он прохаживался на этот счет, то лишь потому, что нужно же было побрюзжать. Но как человек, обладавший медицинскими познаниями, он находил Дею если не слишком юной, то, во всяком случае, слишком хрупкой и слишком слабой для того, что он называл «плотским браком».

Еще успеют!

К тому же разве не были они супругами? Если существует на свете нерасторжимая связь, то не в союзе ли Гуинплена и Деи? Этот чудесный союз был порожден несчастьем, бросившим их в объятия друг друга. И словно этих уз было недостаточно, к ним присоединилась, обвилась вокруг них, срослась с ними еще и любовь. Какая сила в состоянии разорвать железную цепь, скрепленную узлом из цветов?

Разлучить эту чету было невозможно.

Дея обладала красотой, Гуинплен – зрением. Каждый из них принес приданое. Они составляли не просто чету – они составляли отлично подобранную пару, которую разделяла только священная преграда невинности.

Однако, как ни старался Гуинплен жить одними мечтами, ограничиваясь только созерцанием Деи и духовной любовью к ней, он все-таки был мужчиной. Влияния роковых законов устранить нельзя. Как и все в природе, он был подвержен таинственному брожению заложенных в него сил, происходящему по воле создателя. Порою, во время представлений, он невольно смотрел на женщин, находившихся в толпе, но тотчас же отводил от них ищущий взгляд и торопился уйти со смутным чувством раскаяния.

Прибавим, что Гуинплен не встречал поощрения. На лицах всех этих женщин он читал отвращение, неприязнь, гадливость. Было ясно, что, кроме Деи, ни одна женщина не могла ему принадлежать. Это способствовало его раскаянию.

Сколько правды заключено в сказках! Жгучее прикосновение незримого дьявола – это угрызение совести за дурную мысль.

У Гуинплена дурных мыслей не возникало, поэтому совесть не мучила его. Но по временам он чувствовал как бы недовольство собой.

Смутный голос совести.

Что это было? Ничего.

Счастье Гуинплена и Деи было полным. И теперь они даже не были бедны.

Между 1689 и 1704 годами в их положении произошла перемена.

В 1704 году, под вечер, в тот или иной городок побережья въезжал иногда тяжелый, громоздкий фургон, запряженный парой сильных лошадей. Фургон напоминал опрокинутый и поставленный на колеса корпус судна: киль вместо крыши и палуба вместо пола. Колеса были одинакового размера, величиной с колеса ломовой телеги. Колеса, дышло, фургон – все было выкрашено в зеленый цвет с постепенным переходом оттенков от бутылочно-зеленого на колесах до ярко-зеленого на крыше. Этот зеленый цвет в конце концов привлек внимание к колымаге, и она стала пользоваться известностью на ярмарках под названием «Зеленого ящика». В «Зеленом ящике» было всего два окна, по одному на каждом конце; сзади находилась дверь с откидной лесенкой. Из трубы, торчавшей над крышей и выкрашенной, как и все остальное, в зеленый цвет, шел дым. Стенки этого дома на колесах всегда были покрыты свежим лаком и чисто вымыты. Впереди, на козлах, сообщавшихся с внутренностью фургона посредством окна вместо двери, над крупами лошадей, рядом со стариком, державшим в руке вожжи, сидели две цыганки, одетые богинями, и трубили в трубы. Горожане, разинув рты, смотрели на эту большую колымагу, важно переваливавшуюся с боку на бок, и толковали о ней.

Прежний балаган Урсуса уступил место более усовершенствованному сооружению и превратился в настоящий театр. На цепи под колымагой был привязан какой-то странный зверь – не то собака, не то волк. Это был Гомо.

Старик, правивший лошадьми, был не кто иной, как наш философ.

Чем же было вызвано такое превращение жалкой повозки в олимпийскую колесницу?

Тем, что Гуинплен стал знаменитостью.

Урсус предрек то, что люди считают успехом, сказав Гуинплену:

– О твоем богатстве позаботились!

Как помнят читатели, Урсус сделал Гуинплена своим учеником. Неизвестные обработали лицо ребенка. Он же обработал его ум и постарался вложить в эту столь удачно сделанную личину возможно больший запас знаний. Как только подросший мальчик показался ему годным для роли комедианта, он вывел его на сцену, то есть на подмостки перед балаганом. Появление Гуинплена произвело необычайное впечатление. Зрители сразу пришли в восторг. Никто не видел ничего похожего на эту поразительную маску смеха. Никто не знал, каким способом было достигнуто это чудо: одни считали смех Гуинплена, заражавший всех окружающих, естественным, другие – искусственным; действительность обрастала догадками, и всюду – на перекрестках дорог, на площадях, на ярмарках, на праздничных гуляньях – толпа стремилась взглянуть на Гуинплена. Благодаря такому «блестящему аттракциону» в тощий кошелек бродячих фигляров полились дождем сначала лиары, затем су и наконец шиллинги. Насытив любопытство публики в одном месте, возок переезжал в другое. Для камня невелик прок – перекатываться с места на место, но домик на колесах от таких странствий богател. И вот, по мере того как шли годы, а Гуинплен, кочевавший из города в город, мужал и становился все безобразнее, пришло наконец предсказанное Урсусом богатство.

– Какую услугу оказали тебе, сынок! – говаривал Урсус.

Это «богатство» позволило Урсусу, руководившему успехами Гуинплена, соорудить такую колымагу, о которой он всегда мечтал, то есть фургон, достаточно просторный, чтобы вместить в себе театр – настоящий театр, сеятель благотворных семян науки и искусства. Сверх того, Урсус получил возможность присоединить к труппе, состоявшей из него, Гомо, Гуинплена и Деи, пару лошадей и двух женщин, исполнявших, как мы уже сказали, роли богинь и обязанности служанок. В те времена для балагана фигляров было полезно иметь мифологическую вывеску.