Человек, который смеется - Гюго Виктор - Страница 62

Она была воплощением ночи и горела как звезда в окружавшей ее непроницаемой тьме.

Урсус, помешанный на латинских именах, окрестил ее Деей. Он предварительно посоветовался с волком.

– Ты представляешь человечество, – сказал он, – я – животных, мы с тобой представители земного мира. Пусть же эта малютка будет представительницей мира небесного[121]. Ее слабость на самом деле – всемогущество. Таким образом, в нашей лачуге поместится вся вселенная: мир человеческий, мир животный, мир божественный.

Волк не возразил, и найденыш стал называться Деей.

Что касается Гуинплена, Урсусу не пришлось ломать себе голову, чтобы придумать для него имя. В то самое утро, когда он узнал, что мальчик обезображен и что девочка слепа, он спросил:

– Как звать тебя, мальчик?

– Меня зовут Гуинпленом, – ответил ребенок.

– Что ж, Гуинплен так Гуинплен, – сказал Урсус.

Дея помогала Гуинплену в его выступлениях.

Если бы можно было подвести итог человеческих несчастий, он нашел бы свое воплощение в Гуинплене и Дее. Казалось, оба явились на землю из мира теней: Гуинплен – оттуда, где царит ужас, Дея – оттуда, где царит тьма. Их существования были сотканы из различного рода мрака, заимствованного у чудовищных полюсов вечной ночи. Дея носила этот мрак в себе, Гуинплен – на своем лице. В Дее было что-то нереальное, Гуинплен был подобен привидению. Дею окружала черная бездна, Гуинплена – нечто худшее. У зрячего Гуинплена была мучительная возможность, от которой слепая Дея была избавлена, – возможность сравнивать себя с другими людьми. Но в положении Гуинплена – если только допустить, что он старался дать себе в нем отчет, – сравнивать значило перестать понимать самого себя. Иметь, подобно Дее, глаза, в которых не отражается внешний мир, – несчастие огромное, однако меньшее, чем быть загадкою для самого себя: чувствовать в мире отсутствие чего-то, что является тобою самим, видеть вселенную и не видеть себя в ней. На глаза Деи был накинут покров мрака, на лицо Гуинплена была надета маска. Как выразить это словами? На Гуинплене была маска, выкроенная из его живой плоти. Он не знал своих подлинных черт. Они исчезли. Их подменили другими. Его истинного облика не существовало. Голова жила, но лицо умерло. Он не помнил, видел ли он его когда-нибудь. Для Деи, так же как и для Гуинплена, род человеческий был чем-то внешним, далеким от них. Она была одинока. Он тоже. Одиночество Деи было мрачным: она не видела ничего. Одиночество Гуинплена было зловещим: он видел все. Для Деи мир не выходил за пределы ее слуха и осязания: действительность была ограничена, почти не имела протяженности, обрывалась в двух шагах от нее; бесконечной представлялась только тьма. Для Гуинплена жить – значило вечно видеть перед собою толпу, с которой ему не суждено было слиться. Дея была изгнанницей из царства света, Гуинплен был отверженным среди живых людей. Оба имели все основания отчаяться. И он и она переступили мыслимую черту испытаний. При виде их всякий, призадумавшись, почувствовал бы к ним безмерную жалость. Как они должны были страдать! Над ними явно тяготел злобный приговор судьбы. Рок никогда еще так искусно не превращал жизнь двух ни в чем не повинных существ в сплошную муку, в адскую пытку.

А между тем они жили в раю.

Они любили друг друга.

Гуинплен обожал Дею. Дея боготворила Гуинплена.

– Ты так прекрасен! – говорила она ему.

Oculos non habet, et videt[122]

Одна только женщина на свете видела настоящего Гуинплена – слепая девушка.

Чем она обязана Гуинплену, Дея знала от Урсуса, которому Гуинплен рассказал о своем трудном переходе из Портленда в Уэймет и обо всех ужасах, пережитых им после того, как его бросили на берегу. Она знала, что ее, крошку, умиравшую на груди умершей матери и сосавшую ее застывшую грудь, подобрало другое дитя, ненамного старше ее, что, отвергнутое всеми и как бы погребенное в мрачной пучине всеобщего равнодушия, это дитя услыхало ее крик и, хотя все были глухи к нему самому, не оказалось глухим к ней, что этот одинокий, слабый, покинутый ребенок, не имевший никакой опоры на земле, сам еле передвигавший ноги в пустыне, истощенный, разбитый усталостью, принял из рук ночи тяжелое бремя – другого ребенка; что несчастное существо, обездоленное при непонятном разделе жизненных благ, именуемом судьбою, взяло на себя заботу о судьбе другого существа и, будучи олицетворением нужды, скорби и отчаяния, стало Провидением для найденной им малютки. Она знала, что он раскрыл ей свое сердце, когда небо закрылось для нее; что, погибая сам, он спас ее; что, не имея ни крова, ни пристанища, он пригрел ее; что он стал ей матерью и кормилицей; что, один на свете, он ответил небесам, покинувшим его, тем, что усыновил другого ребенка; что, затерянный в ночи, он явил этот высокий пример; что, обремененный собственными бедами, он взвалил себе на плечи бремя чужого несчастья; что на этой земле, где, казалось бы, уже ничто его не ждет, он открыл существование долга; что там, где всякий отступил бы, он смело пошел вперед; что там, где все отшатнулись бы, он не отстранился; что он опустил руку в отверстую могилу и извлек оттуда ее, Дею; что, сам полуголый, он отдал ей свои лохмотья, ибо она страдала от холода; что, сам голодный, он постарался накормить и напоить ее; что ради нее этот ребенок боролся со смертью, со смертью во всех видах: под видом зимы и снежной метели, под видом одиночества, страха, холода, голода и жажды, под видом урагана; что ради нее, ради Деи, этот десятилетний титан вступил в поединок с беспредельным мраком ночи. Она знала, что он сделал все это, будучи еще ребенком, и что теперь, став мужчиной, он служит ей, немощной, опорой, ей, нищей, – богатством, ей, больной, – исцелением, ей, слепой, – зрением. Сквозь густую, самой Дее неведомую завесу, заставлявшую ее держаться вдали от жизни, она ясно различала эту преданность, эту самоотверженность, это мужество, – в нашем духовном мире героизм принимает определенные очертания. Она улавливала его благородный облик; в той невыразимо отвлеченной области, где живет мысль, не освещаемая солнцем, она постигала таинственное отражение добродетели. Окруженная со всех сторон непонятными движущимися предметами (таково было единственное впечатление, производимое на нее действительностью), замирая в тревоге, свойственной бездеятельному существу, которое настороженно поджидает возможную опасность и постоянно ощущает, как и все слепые, свою полную беззащитность, она вместе с тем чувствовала где-то над собой присутствие Гуинплена – Гуинплена, не знающего устали, всегда близкого, всегда внимательного, Гуинплена ласкового, доброго, всегда готового прийти ей на помощь. Дея трепетала от радостной уверенности в нем, от признательности к нему; ее тревога стихала, сменялась восторгом, и своими исполненными мрака глазами она созерцала в зените над окружавшей ее бездной неугасимое сияние этой доброты.

Во внутреннем мире человека доброта – это солнце. И Гуинплен ослеплял собою Дею.

Для толпы, у которой слишком много голов, чтобы она могла над чем-нибудь призадуматься, и слишком много глаз, чтобы она могла к чему-нибудь приглядеться, для толпы, которая, будучи поверхностной, останавливается только на поверхности явлений, Гуинплен был всего лишь клоуном, фигляром, скоморохом, шутом, чем-то вроде животного. Толпа знала только его маску.

Для Деи Гуинплен был спасителем, извлекшим ее из могилы и вынесшим на свет, утешителем, дававшим ей возможность жить, освободителем, руку которого она, блуждавшая в темном лабиринте, чувствовала в своей руке. Гуинплен был братом, другом, руководителем, опорой, подобием лика небесного, крылатым, лучезарным супругом. Там, где толпа видела чудовище, она видела архангела.