700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ) - Хренов Алексей - Страница 45

— Бельгийское командование исчерпало возможности сопротивления, решение о капитуляции принято, официальное объявление возможно в течение нескольких суток.

Северный фланг их войск теперь существовал только на бумаге.

Черчилль медленно стряхнул пепел с сигары и произнёс спокойно, почти устало:

— Значит, завтра у нас будет на одну страну меньше — и на одну проблему больше.

В комнате стало тихо.

В углу сидел лорд Галифакс. Он аккуратно, почти деликатно, напомнил о возможности «прояснить позицию Италии». Все поняли, что речь идёт не о погоде в Риме, а о сепаратной сделке с Гитлером через макаронников.

Черчилль стряхнул пепел с карты на пол.

«Триста тысяч наших солдат. И ещё какое-то количество французов, голландцев, бельгийцев и прочего сброда», — раздражённо подумал он.

Премьер-министр, человек заметной комплекции, кряхтя поднялся со своего места.

— Господа, — произнёс Черчилль, — мы не станем обменивать армию на обещания мистера Гитлера.

Пауза оказалась длиннее и напряжённее, чем хотелось.

— Подготовьте эвакуацию.

Без этих трёхсот тысяч Британия оставалась не героической, а просто безоружной. А оставаться безоружной Британия категорически не планировала.

Конец мая 1940 года. Оружейный магазин «Aux Armes de France», улица Риволи, Париж.

Вывеска висела над дверью с 1888 года — чугунная, литая, с перекрещёнными ружьями и лавровыми ветвями, чуть тронутая парижской ржавчиной. Когда-то она означала надёжность и достаток. Теперь — ещё и упрямство. Хозяин держал торговлю, несмотря ни на что.

Лёха толкнул тяжёлую дубовую дверь. Колокольчик звякнул негромко, но как-то настороженно, будто заранее спрашивал, сюда ли ты пришёл.

Внутри пахло ружейным маслом, кожей и тревогой, замешанной на деньгах.

Помещение тянулось вглубь, как старый ангар, но витрины уже не ломились от изобилия. Стеллажи выглядели аккуратно, но чуть пустовато. Там, где раньше стояли ряды пистолетов, теперь оставались одиночные экземпляры, расставленные так, будто их специально раздвигали, чтобы создать иллюзию богатства.

Патроны лежали в витрине тонкими стопками, по две-три коробки. Раньше здесь стояли целые пирамиды.

Война оружейный бизнес не убила окончательно, но основательно переделала его.

Теперь продавали не всё подряд и не всем подряд.

За прилавком стоял типичный француз: усы стрелочками, пенсне, крахмальный воротничок и взгляд человека, который последние месяцы чаще думает о закрытии, чем о прибыли.

— Добрый день, месье, — сказал он вежливо, но сразу скептически посмотрел на помятую форму. — Чем могу служить?

Лёха подошёл к витрине с пистолетами.

Стекло было вымыто до блеска. Под ним — аккуратный ряд: пара французских MAB, старый «Лебель», даже американский револьвер «Смит энд Вессон», выглядевший здесь как турист без визы.

Лёха достал свой Кольт.

Хозяин прищурился, потом аккуратно взял пистолет, рассмотрел его, положил на прилавок и стал листать толстую книгу учёта.

— Так… так… — пробормотал он. — Да… Это наш. Вот. Отправляли по предписанию месье Кольтмана… Австралия… — Он поднял глаза и выдержал паузу. — Вы Алекс Кокс?

— Он самый.

Настроение хозяина заметно улучшилось.

— Прекрасный экземпляр, месье. Хотите продать? Трудные времена? За такой сейчас пол-Парижа душу бы продало…

— Прикупить и обменять. «Браунинги» у вас есть?

Хозяин даже не сразу ответил. Сначала посмотрел на Лёху внимательнее. Потом — на его форму, следом на Кольт, потом — на саквояж.

— Какие именно, месье? — осторожно уточнил он.

Лёха прищурился:

— Хорошие, новые и за наличные, — усмехнулся наш герой.

Хозяин посмотрел на Лёху уже несколько другими глазами, помолчал секунду и кивнул:

— Подождите, месье.

И исчез за служебной дверью. Его не было минуту, затем вторую. Лёха уже начал подозревать, что его аккуратно забыли, когда хозяин вернулся с кожаным чехлом.

Положил его на прилавок и тихо сказал:

— Это не для витрины.

Внутри лежал Browning HP — тёмный, без показной красоты, очень похожий на его прошлый, утраченный в Китае.

— Бельгийское производство, FN Herstal, тридцать восьмой год. Ещё довоенная партия. Таких почти не осталось, — сказал хозяин уже тише, со вздохом. — Армия выгребает всё подряд. Четыре тысячи франков, месье.

Цена была откровенно жлобская, настоящая военная цена.

Лёха не стал торговаться, решив, что это инвестиции в безопасность от группы немецких и английских спонсоров. Он положил пистолет на прилавок, открыл саквояж и отсчитал требуемую сумму, вызвав удивлённый взгляд хозяина.

Тот на секунду задумался.

— У нас есть ваши данные, месье Кокс, для офицеров и тем более лётчиков можно пойти навстречу, — сказал он и наклонился ближе. — И… для вас, взамен вашего Кольта, я могу добавить патронов. Десять пачек по двадцать штук. Больше — нельзя. Нас очень жёстко проверяют.

Они спустились в подвальный тир. Несколько выстрелов. Потом ещё несколько. Пистолет сидел в руке так, будто его подбирали по слепку ладони. Тринадцать патронов в магазине — это уже разговор. Спуск чистый, отдача ровная. Почти как старый. С табличкой от Ворошилова. На секунду Лёху накрыла ностальгия.

Вернувшись наверх, Лёха выложил ещё и револьвер. Блестящий, слишком аккуратный, почти из другого времени.

Хозяин посмотрел на него укоризненно.

— Мсье… за такой ещё и приплатить придётся.

— Ну подарите кому-нибудь стоящему, — усмехнулся Лёха.

Выходя на улицу Риволи, он подумал, что Париж прекрасен даже в преддверии катастрофы.

26 мая 1940 года. Аэродром недалеко Сен-Мартен-ла-Кампань, 100 км западнее Парижа, Франция.

Бостон заходил на аэродром — травяное поле под Сен-Мартен-ла-Кампань. Колёса коснулись земли, самолёт несколько раз подпрыгнул на неровностях, проскакал по полосе, будто сомневался в решении приземляться именно сюда, и, покачиваясь, зарулил к ангару. И тут выяснилось странное: «Бостонов» здесь больше не было. Оказывалось, что ещё вчера пришёл приказ — машины срочно перебросили километров на сто южнее, под Блевиль.

Сам аэродром, как и всё французское командование авиации — да и, похоже, вся армия — пребывал в состоянии организованного недоразумения. Люди бегали, машины заводились и глохли, приказы носились быстрее самолётов. Собственно, и самолётов пока не было, зато ходили слухи, что сюда перекинут истребители из Нормандии.

— Слышали? В Париже объявили об отстранении пятнадцати генералов. Оказались предателями! И у нас новый главнокомандующий — генерал Максим Вейган. Что говорят в столице? — допытывались техники, узнав, что экипаж только что был под Парижем.

Ничего нового, кроме хаоса и неразберихи из Ле-Бурже, Эмиль с Лёхой сообщить не смогли. О собственных приключениях Лёха распространяться благоразумно не стал, как и о пяти тысячах фунтов — сумме почти астрономической, аккуратно обменянной из франков и спрятавшейся на дне саквояжа.

К удивлению экипажа, их без лишних разговоров заправили.

— Всё равно летать некому. Лишь бы немцам не досталось, — философски заметили интенданты.

А вот накормить не смогли — кухня уже начала свой стратегический бег куда-то на юг.

Слопав по бутерброду и запив это чем пришлось, они снова поднялись в воздух. Через двадцать пять минут Бостон приземлился среди таких же машин на поле под Блевилем — примерно в ста километрах к югу от Парижа.

— Ну что сказать — Блевиль он и есть Блевиль, полный французский Блевиль! — философски заметил Лёха, вылезая на крыло и приготовившись общаться с новым авиационным начальством.

26 мая 1940 года. Аэродром недалеко от городаБлевиль, 100 км южнее Парижа, Франция.

Жизель Жюнепи хотела в авиацию не из каприза и не ради фотографии в газете. Она просто не видела для себя другой жизни. Ещё в тридцатые годы она получила гражданский диплом пилота и летала с тем спокойствием, с каким другие ходят пешком. Самолёт для неё не был романтикой. Он был её инструментом.