700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ) - Хренов Алексей - Страница 42

Фукс сошёл на аэродром с папкой в саквояже — с безупречными печатями Национальной галереи Лондона. Удостоверение Ми-6 лежало в подкладке кителя — там, где его и следовало держать: ближе к сердцу, но подальше от чужих глаз. Целый день он провёл в визитах, аккуратно расставляя английские интонации и французские комплименты, выслушивая пространные речи о судьбе цивилизации, о долге союзников и о том, что всё ценное давно и надёжно эвакуировано в замки Луары. Говорили об этом, словно лично выносили ящики на плечах, хотя было видно — в лучшем случае видели только списки.

Когда Фукс добрался до Лувра, он ожидал увидеть тишину и бюрократическую пыль. Вместо этого перед служебным входом стоял фургон ассенизаторов — с потёртыми бортами, облупившейся краской, сияющим мастером туалетных дел на борту и таким запахом, который не оставлял сомнений в его предназначении. Три фигуры в рабочей одежде двигались с той сдержанной точностью, которую трудно вытравить из профессиональных военных даже на пенсии.

Фукс задержал взгляд на их резиновых сапогах, на руках, на том, как один из них машинально проверил положение кобуры под курткой. Сантехники, ага.

— Трубопроводные войска, если точнее, — мрачно подумал Фукс.

Он оглянулся по сторонам и скользнул следом, словно это было самым естественным шагом на свете — сопровождать трубопроводные войска в храм искусства. Служебная дверь поддалась без усилия. Внутри было пусто и странно тихо. Вахтёр отсутствовал, будто ушёл на обед и забыл вернуться в собственную жизнь.

Фукс заглянул за угол и изогнул бровь, что в его мимике выражало крайнюю степень удивления.

На узкой кушетке лежал культурно связанный человек — краснолицый, с растрёпанными волосами, отчаянно извивавшийся и пытавшийся вытолкнуть кляп. Его ботинки ритмично били по деревянному основанию, создавая нервный аккомпанемент происходящему.

Фукс вздохнул, подошёл и аккуратно вытащил тряпку.

На него немедленно обрушился поток слов — быстрых, горячих, полных праведного гнева и изобретательной французской брани. Речь шла о трёх охреневших говночистах, о варварстве, о том, что культура гибнет не от пушек, а от идиотов в резиновых сапогах. Фукс слушал внимательно, слегка наклонив голову, сочувственно кивая и сопереживая музыкальности исполнения. Когда тирада иссякла, он вежливо кивнул, даже позволил себе лёгкое выражение сочувствия на лице — и так же спокойно затолкал носки на прежнее место во рту страдальца.

— Простите, — тихо и сочувственно произнёс он, — вы мне пока не нужны.

В его правой руке, почти без участия сознания, уже возник короткоствольный револьвер «Уэбли». Тяжёлый, надёжный, с характерной прямотой британской инженерной мысли, которая не терпит лишних украшений. Фукс проверил барабан, едва заметно щёлкнув механизмом, и направился дальше, туда, где пахло не только сыростью подвалов, но и приближающейся необходимостью стрелять.

Париж, казалось, по-прежнему жил своей внешней жизнью, а внизу, под сводами Лувра, начиналась совсем другая история.

Конец мая 1940 года. Подвалы Лувра, центр Парижа.

Анри вёл их всё глубже, туда, где Лувр переставал быть дворцом и снова становился крепостью. Коридоры постепенно сужались, камень грубел, потолки опускались, а пол под ногами переходил от аккуратной музейной плитки к сырой известковой крошке. Они петляли, сворачивали, проходили под низкими сводами, где штукатурка осыпалась целыми пластами и висела клочьями, словно старая шкура. В нишах валялись обломки ящиков, ржавые крюки, забытые тележки, пустые бочки, которые давно не знали ни вина, ни воды.

Эти стены помнили ещё Филиппа Августа, который в XII веке строил здесь крепость против англичан. Помнили Карла Пятого, превратившего суровую цитадель в королевскую резиденцию. Помнили, как Франциск Первый приказал снести донжон и начать строить ренессансный дворец. С тех пор наверху менялись династии, революции, режимы и министры, а здесь, под землёй, время просто оседало пылью.

И так редкие фонари остались позади, и теперь освещения вокруг не было. Собственно, уже лет пятьсот как не было.

Немцы шли осторожно. У Рота в руке был обычный армейский фонарь — массивный, металлический, с узким жёлтым лучом. Он освещал лишь несколько шагов вперёд, оставляя всё остальное в густой, неподвижной темноте.

Крюгер толкнул Анри в спину так, что тот едва удержался на ногах. Камень под ногами был скользкий, и смотритель споткнулся, ухватившись за стену.

— Быстрее, где картина? — коротко бросил немец.

Анри что-то зло ответил по-французски.

Рот без предупреждения пнул его под колено. Анри рухнул на каменный пол. Крюгер схватил его за воротник, прижал к сырой стене и поднёс пистолет к груди.

— Прямо сейчас ведёшь нас к картине. Или здесь и останешься.

Мюллер поднял оружие спокойно, без крика. В подвале стало тихо.

Анри сглотнул, перевёл дыхание и, не глядя на них, показал в сторону узкого прохода.

— Туда, — хрипло сказал он.

Сапоги снова зашуршали по пыли.

Мюллер тихо перекинулся несколькими словами с Крюгером и остановился.

Анри, которого Крюгер настойчиво подталкивал в спину, двинулся следом, спотыкаясь о неровности пола и шепча сексуальные пожелания захватчикам сквозь зубы.

И тут шедший замыкающим Рот замер.

Он прислушался, затем так же осторожно выглянул в коридор, откуда они только что пришли.

Выстрел разорвал тишину так, будто кто-то хлопнул прямо по ушам каждому участнику действия. Звук ударился о своды, отразился, раскатился по каменным кишкам Лувра. Пуля, визжа, несколько раз срикошетила от стен и унеслась в темноту.

На долю секунды стало совсем тихо.

А потом из той же темноты вспыхнула ответная вспышка, и грохнул выстрел — глухой, тяжёлый, как удар кувалдой по древнему камню.

Конец мая 1940 года. Подвалы Лувра, центр Парижа.

Лёха, ведомый Жан-Полем, доскакал до лестницы, ведущей вниз, и дальше они уже крались по плохо освещённой галерее подвала, забытой всеми богами и электриками сразу.

Свет ложился пятном, а дальше начиналась вязкая темнота, в которой легко могли скрываться немцы, англичане, французы и прочие ценители искусства.

На краю освещённого пятна Жан-Поль сунул руку в нишу, что-то там пошарил и вытащил старый фонарь. Чиркнул спичкой — в мутном окошке затрепетал тусклый огонёк, похожий на последнюю надежду честного человека.

Лёха покосился на фонарь и мрачно произнёс:

— Прямо идеальная мишень на стрельбище.

И на всякий случай он вытянул руку с фонарём вбок, насколько позволяла анатомия, стараясь, чтобы стреляли, если что, в инвентарь.

Через несколько минут они уже уверенно заблудились, свернув в боковой отнорок, который казался перспективным, но закончился тупиком, заваленным ящиками и каким-то антикварным хламом, который, возможно, пережил не одну революцию.

— Вот дерьмо, — слова из уст семилетнего мальчишки, осматривающего развалины истории в полутёмном туннеле, прозвучали шокирующе. — Это не сюда.

Они вернулись в основной ход, и именно в этот момент где-то впереди сухо треснули два выстрела.

Лёха прислушался и философски заметил:

— Не иначе как наши уже воюют с не нашими. Ты прячься за меня, а мы осторожно пойдём вперёд и попробуем спасти Анри.

Плох тот актёр, который не умеет из обычного и скучного пиз***ца сделать пиз***ц бодрый, деловой и почти вдохновляющий.

Жан-Поль хмыкнул.

— Ну, знаешь ли, Кокс… — произнёс мальчишка и исчез.

Просто растворился в темноте, как хорошо воспитанный француз в самый ответственный момент.

— Когда план идёт по звезде, всегда надо сказать что-нибудь многозначительное и бессмысленное, а потом исчезнуть, — подумал Лёха и осторожно двинулся в сторону выстрелов.

Где-то впереди, совсем рядом, снова треснул выстрел, и пуля противно свистнула у него над головой. Лёха инстинктивно нырнул в нишу и задел плечом ящик — один из тех, что они тащили.

Ящик с грохотом рухнул в проход, поднимая облако пыли.