700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ) - Хренов Алексей - Страница 40

Конец мая 1940 года. Лувр, центр Парижа.

В тёмном и пустом коридоре, где лампы горели одна через пять и вполсилы, шаги отдавались слишком громко, и оберштурмфюрер Факен не выдержал. Он остановился, воровато оглянулся по сторонам и осторожно, почти благоговейно приоткрыл крышку ящика.

Из полумрака на него взглянули вечные, слегка туманные глаза с той самой загадочной улыбкой, из-за которой пол-Европы сходило с ума уже несколько столетий.

Факен замер. Закрыл крышку плотнее.

— Срочно… — прошептал он самому себе. — Лететь. В Швейцарию. Пока французы не хватились.

Он аккуратно закрыл крышку и сильнее прижал ящик к груди.

— Повезло. Зверски повезло. Нет, эта Франция обречена! Алкаш-директор, — холодно подумал он. — Он просто не понимает, сколько это стоит. Четыреста тысяч франков! Ха!

Мысль о саквояже с деньгами, оставшемся в кабинете, даже не вызывала воспоминаний.

«Хорошо, что взял с собой наличность», — отметил он мысленно. — «В отчёте укажу, что израсходован один миллион… хотя нет, пусть полтора, а то не поверят: франков из оперативной кассы на обеспечение изъятия объекта. Разница — это неизбежные издержки транспортировки».

«Наверняка буду представлен самому фюреру. На следующей неделе в Берлине выставка изящного искусства. Надо непременно успеть!»

Факен ускорил шаг.

«Дельту нужно будет срочно обменять на фунты. Пока эти французские фантики ещё чего-то стоят».

Он почти улыбнулся. Через час, когда в центр ушла шифровка, Факен уже гнал машину в сторону швейцарской границы.

Война войной, искусство искусством, а карьера и бухгалтерия — святое.

Конец мая 1940 года. Лувр, центр Парижа.

Три парашютиста в костюмах ассенизаторов вошли в Лувр через служебный вход с видом людей, которые убеждены, что великие цивилизации погибают не под фанфары, а тихо — через заднюю дверь и исключительно по ведомости хозяйственного отдела.

Резиновые сапоги глухо стучали по камню. Брезентовые куртки висели на плечах чуть мешковато, ремни были затянуты слишком плотно для людей, якобы занятых прочисткой труб. Под брезентом угадывалось оборудование, к сантехнике имеющее весьма и весьма отдалённое отношение.

Первым шёл Мюллер. Он вообще всегда шёл первым в их группе. В его представлении история обязана была расступаться, если он смотрел на неё достаточно пристально.

Вахтёр, пожилой француз с усами эпохи Третьей республики, попытался возмущённо сказать что-то про пропуска, регламент и то, что в такое время инспекции обычно не проводят.

Мюллер просто шагнул ближе и легонько стукнул его кулаком.

— Аккуратнее, — прошипел за его спиной Рот. — Прибьёшь придурка! Нам не нужен шум.

— Он мог нашуметь, — спокойно ответил Мюллер.

— Вроде дышит, — поправился Рот, оттаскивая старичка на кушетку за углом и ловко связывая.

В Лувре было пусто. Почти пусто. Эвакуация прошла заранее, шедевры разъехались по замкам провинций, большинство сотрудников распустили по домам или отправили сопровождать ящики с историей. С этим трудно было спорить.

Но дальше стало сложнее и интереснее.

Из-за колонны вынырнула уборщица. Маленькая, сухая, с ведром и шваброй — как последний бастион французской цивилизации, которому забыли сообщить о капитуляции.

Она окинула троицу взглядом, в котором читалась не тревога за судьбу страны, а профессиональное презрение к мужчинам, которые ходят по чисто вымытому полу в уличной обуви.

— C’est fermé! «Закрыто!» — заявила она с такой уверенностью, будто могла остановить не только инспекцию, но и половину Вермахта одной интонацией.

Рот шагнул вперёд, намереваясь провести «быструю нейтрализацию».

Через секунду он согнулся, хватая ртом воздух.

Ручка от швабры, применённая с точностью и самоотверженностью, оказалась аргументом, который трудно было игнорировать.

— Проклятье! Французская террористка… — прохрипел Рот, пытаясь нащупать, где у него солнечное сплетение.

— Французская школа, — сухо заметил Крюгер, наблюдая за развитием культурного обмена.

Уборщицу всё же удалось усадить на стул, связать и относительно вежливо объяснить, что сантехническая инспекция носит временный характер и направлена исключительно на рост благосостояния.

— Пообещай ей вымыть за собой пол! — пошутил Рот, чувствуя, как настроение поднимается.

Дальше их маршрут стал напоминать караван работорговцев, только вместо рынка — мраморные галереи, а вместо цепей — верёвки.

Вахтёр. Уборщица. Ещё один клерк, который до последнего пытался выяснить, что они тут делают.

Со стороны это выглядело как странная экскурсия: строгие гиды и группа людей, которые не очень понимают, что именно им показывают.

Быстрый допрос уборщицы ничего не дал. Маленькая старушка самоотверженно обозвала Мюллера баварской колбасой и ловко плюнула ему в глаз.

— Почему баварская⁈ Я из Тюрингии! — удивился Мюллер.

Клерк раскололся сразу и до самой задницы, сдав всех: свою любовницу, внебрачных детей, левые накладные на мойку окон и вывоз мусора и даже дырку в женскую раздевалку за портьерами. Он очень хотел, но никак не мог пойти на сотрудничество со следствием в силу устоявшегося заблуждения о вывозе всех полотен в замки долины Луары. А может, и просто не знал ничего.

В какой-то момент Мюллер заметил мальчишку. Лет семь. В кепке. Тот замер на секунду в конце коридора, глядя на него, на Рота и Крюгера, и исчез за поворотом так быстро, словно его втянула сама перспектива эпохи Возрождения.

Мюллер вскинул руку.

Крюгер аккуратно, но твёрдо отвёл его палец от спускового крючка.

— Тихо, — процедил он. — Нам не нужна тут вся французская армия.

— Это всего лишь ребёнок, — буркнул Мюллер.

— Именно, — ответил Крюгер. — А дети орут громче сирен.

Затем Рот отловил смотрителя.

Им оказался худощавый мужчина лет семидесяти на вид, с выражением лица человека, который всю жизнь охранял искусство от варваров, но не предполагал, что встретит варваров прямо тут — в резиновых сапогах и с хозяйственными сумками.

Через несколько минут в зале эпохи классицизма образовалась странная композиция. На стульях, аккуратно, почти музейно симметрично, сидели привязанные клерк, уборщица и сам смотритель. Во ртах — носки, явно не соответствующие эпохе Возрождения.

Смотритель сначала сопротивлялся с неожиданной страстью. Он дёргался, шипел и, выплюнув носок на секунду, включил настоящего дурака, утверждая, что всё — решительно всё — вывезено из Лувра и что господа пришли поздно, слишком поздно, и вообще их ждёт исключительно пустота и разочарование.

— Все полотна вывезены! — прохрипел он. — Совсем все! Здесь теперь только эхо!

Мюллер слушал с каменным лицом. Рот раздражённо переминался. Крюгер наблюдал, оценивая, сколько в словах смотрителя правды, а сколько — национальной гордости.

Когда же у глаза уборщицы блеснул холодный металл ножа, смотритель резко поменял свою приверженность героизму.

Он обмяк.

— В подвале… — нехотя выдохнул он. — Есть одно полотно… Спустили в подвалы.

— Какое? — спокойно спросил Крюгер.

Смотритель сглотнул.

— Леонардо да Винчи.

В этот момент уборщица, сумевшая освободить рот, зло крикнула:

— Анри! Тряпка! Все мужчины — тряпки! Лучше бы тебе в детстве отрезали язык! И уши, и яйца заодно бы поотрезали, чем так позориться!

— Жюли, я тебя знаю половину жизни… — прохрипел смотритель обиженно.

— Всё равно, — отрезала она. — Слабак.

Рот покосился на неё с уважением.

— Нам нужен подвал, — сухо ответил Крюгер. — Пусть ведёт.

И троица в сапогах — впереди смотритель, мягко подталкиваемый пистолетом Мюллера, следом Рот и Крюгер — двинулась туда, где, по словам побеждённого хранителя, история решила переждать войну.

Конец мая 1940 года. Лувр, центр Парижа.

Однако насладиться заслуженным отдыхом местному коммерсанту не удалось.

Лёха только успел удобно вытянуть ноги под директорским столом, прикинуть, сколько весят его двести тысяч франков — он решил честно поделить пополам с владельцем копий — в пересчёте на моральное удовлетворение, как дверь снова скрипнула. Оказалось, это не Анри. Голосов не было. Было ощущение, что в кабинет не вошли, а аккуратно просочились двое.