700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ) - Хренов Алексей - Страница 25

Так шеф-адъютант оказался под началом старшего сержанта Делорье. Эмиль был штурманом — а значит, по уставу, командиром экипажа. Но не по опыту и не по характеру.

Парадокс выглядел особенно странно изнутри. Майер вёл самолёт, чувствовал машину, вытаскивал её из сложных ситуаций, но каждый раз ждал решения человека с секундомером, картой и карандашом.

Стрелок же, Анри де Линьер, при своей дворянской фамилии тоже был сержантом. То же звание — и место задом наперёд в самолёте.

Зато Майеру повезло в другом.

С конца тридцать девятого его включили в группу лётчиков, переучивающихся на новые американские машины. Африка. Марокко, Алжир. Солнце, выгоревшие на солнце полосы и самолёты, которые буквально кричали скоростью и мощью.

Douglas DB-7 выглядел толстеньким чужаком. Ранний «Бостон» — самолёт, который позже в Советском Союзе будут знать как А-20 и ценить как надёжный фронтовой бомбардировщик.

Быстрый и массивный, без французской элегантности, зато с простой американской логикой. В кабине всё было рассчитано не на красоту — на скорость, надёжность и то, чтобы дойти до цели и вернуться.

Американец, что с него взять, говорили техники.

Прапорщик, да простит меня читатель за такое переименование, Ричард Майер оказался одним из первых, кто освоился с американской машиной, и это случилось подозрительно быстро. Самолёт не требовал уговоров, не обижался на резкие движения и не пытался воспитывать пилота. Он был прост в управлении, быстр, не чурался самых глубоких виражей и спокойно держался в воздухе даже на одном моторе. Майер это оценил — и, как человек практичный, влюбился без лишних сантиментов.

16 мая их наконец подняли по тревоге и отправили во Францию. Длинной цепочкой перегонов — лягушачьих прыжков — с посадками, дозаправками и коротким сном прямо у самолётов. Перелёт через Средиземное море, потом вверх, к Парижу, как будто война тянула их за шиворот.

Каждый перегон сопровождался одним и тем же чувством — они опаздывают. Не к конкретному бою, а к войне вообще.

И на первом же пробном боевом вылете война догнала их без предупреждения.

22 мая их отправили днём — четвёркой машин. Обычный для того времени компромисс между осторожностью и спешкой. В воздух поднялись все четыре из двенадцати боеготовые DB-7, что были сейчас у группы.

Истребители прикрытия должны были встретить их у линии фронта и дальше провести на немецкую сторону. Всё было рассчитано правильно, но в небе бардак был ничуть не хуже, чем на земле и четверка «Бостонов» пересекла фронт в одиночестве, спешно догоняемые истребительным прикрытием.

Ещё до встречи с ними сверху и сзади на них спикировали «сто десятые».

Майер увидел их почти одновременно с первыми трассами и ударами пуль по самолёту.

Немцы отработали чётко, жёстко и ушли вверх, как раз в тот момент, их наконец догнали свои истребители и небо начало наполняться новой, уже другой суетой.

Но для Майера, пилота DB-7 № 45, это уже не имело значения. Война всё равно его нашла — раньше, чем было запланировано. Очередь прошла наискосок через кабину, будто кто-то небрежно провёл по ней ножом.

Одна пуля ушла в обшивку за спиной, глухо ударив по металлу, другая прошла рядом с приборами, выбив дырку и осыпав кабину мелкими осколками. Третья нашла Майера.

Сначала стало просто больно и тепло в боку. Потом рука перестала слушаться. Потом мир начал расползаться.

Он помнил, как развернул машину и тянул её к земле. Помнил крик в наушниках — штурман орал коротко и резко, как человек, который боится не успеть договорить. И помнил странное ощущение, будто самолёт слушается не его одного.

Так и было.

Американцы зачем-то поставили аварийное управление не штурману, а стрелку, сидел лицом к хвосту и видел мир наоборот. Стрелок тянул штурвальчик, не видя полосы. Штурман в истерике кричал, сидя в стеклянном носу и видя всё и сразу. Майер держался из последних сил и не отпускал машину.

Как они сели, он запомнил плохо. Помнил только, что самолёт остался цел. Это почему-то показалось важным.

Потом была скорая, носилки, больница. Белый потолок. И спокойная мысль — он всё-таки успел.

А на аэродроме под Реймсом остался Douglas DB-7 — «Бостон». Новенький. Почти готовый к вылету. И без пилота.

Штурман и стрелок лежали рядом с машиной, всё ещё не до конца понимая, что делать дальше, когда заметили подозрительное движение со стороны начальства.

От штаба к ним быстрым шагом шёл комендант аэродрома. И не один. Рядом держался незнакомец — молодой, с едва заметной сединой у висков, как у человека, которому уже довелось повидать больше положенного. Комбинезон цвета хаки был простым и без знаков отличия, но на груди отчётливо выделялась нашивка — кричащая голова индейца, выцветшая и упрямая. На плече у него уютно болтался немецкий автомат, так буднично, словно это была не редкая трофейная железка, а самая обычная часть его снаряжения.

Штурман машинально переглянулся со стрелком.

— Ты его знаешь? — спросил стрелок Анри.

— Впервые вижу, — ответил штурман. — Но что-то мне мне уже не нравится, как он смотрит на наш самолёт

Незнакомец смотрел внимательно и оценивающе — так смотрят люди, привыкшие улетать на том, что им приглянулось. Судя по выражению его лица, он уже всё для себя решил.

Глава 12

Терминатор Хренов

22 мая 1940 года. Аэродром Курси около города Реймс, столица Шампани, Франция.

Аэродром ничем не смог порадовать нашего попаданца.

Ещё вчера по нему знатно прошлась немецкая авиация — тщательно и без сантиментов. Развороченные ангары, обугленные пятна на траве, искорёженное железо, которое ещё недавно считалось самолётами. Запах гари стоял такой, будто война здесь решила задержаться надолго.

Дозвониться до своей эскадрильи удалось не сразу. Связь хрипела, трещала и временами напоминала попытку разговора с загробным миром. Но когда сквозь шипение наконец прорезались знакомые голоса, радости было столько, что Лёха даже рассмеялся. Он услышал восторженные вопли Поля — живые и шумные. Радость, правда, длилась недолго.

Между двумя помехами и тремя непечатными словами ему сообщили, что он, оказывается, больше не истребитель. Его перевели в разведывательную авиацию при сухопутных войсках. Временно и, как всегда, срочно. По обстановке. Местная война вообще любила такие формулировки.

Лёха даже не стал спорить — в мае сорокового году во Франции это всё равно было бесполезно. Куда перевели, туда и лети. Если есть на чём.

Вот только где искать эту самую разведывательную авиацию и на чём ему теперь предлагалось летать, он не имел ни малейшего представления.

Наш герой даже пожалел, что не умчался в Париж вместе с Вирджинией. Мозг тут же нарисовал ему самые восхитительные и захватывающие внимание перспективы.

К развалившемуся на солнышке Лёхе подошёл комендант аэродрома — маленький, толстенький и обильно потеющий. Подошёл как человек, которому очень не хочется задавать следующий вопрос, но служба, к сожалению, сильнее воспитания. Он помялся, посмотрел куда-то мимо, порассуждал о погоде и немцах, потом всё же решился и, тщательно подбирая слова, поинтересовался, не приходилось ли Лёхе летать… ну, скажем так, не только на истребителях.

— На бомбардировщиках, — уточнил он, видя, что Лёха ждёт конкретики.

Лёха удивлённо приподнял бровь, но промолчал.

Перед глазами сами собой всплыли местные французские у***ща — летающие сараи типа «Потеза» и «Амьота», на которых ему довелось летать ещё в Испании.

— Ужас. Почти четыре года прошло, а ощущение такое, будто было вчера. — промелькнула мысль.

Становиться бомбером на птеродактилях в разваливающейся Франции ему, мягко говоря, не очень улыбалось.

Комендант тем временем выдохнул и продолжил уже быстрее, словно опасался, что сейчас собеседник перебьёт или просто развернётся и уйдёт. Оказалось, что сегодня на аэродром сел залётный бомбардировщик. Сел удачно, почти без повреждений. Пилот ранен и уже в госпитале. А приказ об эвакуации есть. Самолёт бросать нельзя. Совсем нельзя.