700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ) - Хренов Алексей - Страница 16

— Давай, зайка, катнёмся. Себя показать, на других посмотреть, — с удовольствием продекларировал наш герой, в первый раз залезая в коляску.

И тут его поджидал облом. Себя показать — этого выходило с избытком, а вот на других посмотреть он попросту не успевал, хватаясь за борта коляски.

Если с машиной Ви управлялась уверенно и почти красиво — и даже на вопрос, почему здесь три педали при наличии у неё всего двух ног, она каким-то образом нашла для себя исчерпывающий ответ, — то мотоцикл оказался существом капризным, обидчивым и склонным к внезапным истерикам.

Он дёргался, глох, тянул в сторону и, казалось, готовился угробить наглых наездников при первой же возможности.

— Ну как, сексуально я веду? — поинтересовалась Ви и для удобства задрала юбку, демонстрируя симпатичные коленки.

— Я три раза кончил и один раз чуть не обо***рался, — в сердцах ответил байкер из будущего, вцепившись в бортик коляски.

Ви дулась минут десять, пыхтя, как паровоз под парами, и за это время успела трижды уехать в кювет, один раз почти перевернуться, многократно посетить колючие кусты — почему-то исключительно со стороны коляски — и даже один раз уверенно выбрать правильную передачу.

Выбор оказался сложным и при этом крайне неоднозначным.

Либо она стреляет без огонька. Либо рулит с огоньком.

В итоге Лёха убедил себя, что стреляет она всё таки лучше, чем рулит мотоциклом. Точнее, и то и другое она делала примерно одинаково хреново, но зажмуривать глаза при стрельбе Лёхе показалось несколько более безопасным занятием, чем при вождении мотоцикла.

Наш герой проверил углы обстрела и, убедившись, что быть перепиленным очередью прямо сейчас ему не грозит, запрыгнул в седло БМВ и взялся за руль.

Ви снова устроилась в коляске и, обиженно поглаживая пулемёт, обращаясь с ним теперь почти ласково, как с кошкой, которая шипит и царапается в ответ.

Он нацепил на них плащи фельджандармов, повесил на шеи бляхи и водрузил на головы каски. Правда, тёмные кудри Ви упрямо лезли из-под стали во все стороны, придавая новоиспечённому воину вид одновременно грозный и подозрительно двусмысленный.

Лёха посмотрел на солнце, прикинул направление и выбрал направление — куда-то на юг.

Дорога вилась перед ними, будто нарочно стараясь обойти каждое поле по отдельности и несколько раз, ни одно не обделив вниманием. Иногда она закручивалась такими петлями, что Лёхе начинало казаться, будто они ездят по одному и тому же месту, просто каждый раз под новым углом и со слегка изменёнными декорациями.

Минут через тридцать, посрамив Коперника, Лёха уже был уверен, что это солнце крутится вокруг него.

18 мая 1940 года. Сельские дороги где-то в районе Венси-Рёй-Э-Маньи, пригород Монкорне, Шампань, Франция.

В какой-то момент кусты впереди внезапно разошлись в стороны, и они резко выкатились на берег узкой речушки, прямо к небольшому деревянному мостику.

И тут стало по-настоящему весело.

Навстречу им медленно, важно и неторопливо ползла короткая колонна немецких бензовозов.

— Это куда же нас занесло… — мелькнула в голове попаданца крайне несвоевременная мысль.

Три здоровенные машины шли одна за другой. Первая уже почти миновала мост, вторая пыхтела ровно на его середине, а третья только подкатывалась к настилу, поскрипывая и покряхтывая, как сытый зверь.

— Тихо. Сидим и делаем важный вид, — прохрипел Лёха пересохшим от стресса горлом и, подгазовывая, аккуратно съехал с узкой дороги на полянку перед мостом в попытке пропустить немецкую колонну.

Он развернул мотоцикл, привстал и важно махнул рукой, мол — проезжайте.

Но, видимо, судьбе сегодня было скучно, или колонна заправщиков тоже плутала по этому французскому пасторальному пейзажу.

Передняя машина вдруг фыркнула, качнулась и встала, клюнув носом. Из кабины выбрался офицер, радостно улыбаясь, что-то закричал и, размахивая руками, бодро зашагал в сторону мотоцикла самозванцев.

— Ты по-немецки говоришь? — шёпотом спросил Лёха, не поворачивая головы.

— Н-н-не-е-т… — донёсся из коляски ответ, полный концентрированного ужаса.

Лёха выдохнул и выдал всё, что пришло в голову на немецком языке.

— Найн! Цурюк! Шнеллен зи форвадрс!

Офицер остановился, моргнул и недоверчиво уставился на него.

— Вас? Вохин?

— Гитлер капут! — автоматически ляпнул Лёха и тут же мысленно прикусил себе язык уже на середине фразы.

В этот самый момент из коляски раздался странный, тонкий писк — где-то на уровне ультразвука, — сопровождаемый металлическим лязгом.

Пулемётная очередь рванула вверх, ловко распотрошив несколько ворон на ветках дерева у моста, затем метнулась вправо и упёрлась в замыкающий бензовоз. Машина вспухла, словно надутая изнутри, и взорвалась, превратившись в огненный факел.

Затем трасса прошла почти над самой землёй, перечеркнула второй бензовоз от бочки до кабины, и тот расцвёл оранжево-чёрным грибом. Потом очередь почему-то снова взмыла вверх, на секунду уставилась в небо, словно задумавшись, и с деловой точностью вошла в кабину первой машины, превращая её в аккуратный дуршлаг.

Звук двойного взрыва дошёл до участников представления с опозданием.

Немецкого офицера отшвырнуло метров на десять, срывая фуражку и куски формы, и впечатало в траву.

Лёху зверски качнуло, выбило из седла и швырнуло на землю, больно приложив раненой рукой.

Рядом сухо клацнул пулемёт, доев ленту до последнего патрона.

В коляске, крепко зажмурившись, сидела Вирджиния — рыдая, трясясь и пребывая в той стадии истерики, где процесс уже запущен и идёт уверенно и с огоньком.

Лёха лежал на спине, уставившись в небо, где всё ещё медленно и лениво плыли клочья дыма, и пытался понять, что именно болит сильнее — рука или чувство, что жизнь опять свернула куда не туда.

— Ви… — хрипло позвал он, не открывая глаз. — Ты там жива?

Из коляски донёсся судорожный всхлип, затем ещё один, потом характерный звук втягиваемого соплями воздуха.

— Я… я не хотела… — выдавила Вирджиния и тут же разрыдалась снова, уже громче и с надрывом. — Оно само! Я зажмурилась, а оно… а оно стреляло! Не виноватая я-я-я!

— Слава богу гранатометов ещё не изобрели, — мрачно заметил Лёха. — А то бы вся Франция уже взлетела к ебе… в общем высоко в небо.

Он осторожно приподнялся, сел, поморщился и посмотрел на мост. Вернее, на то, что от него осталось. Половина настила горела, вторая дымилась, а речушка под ним весело несла вниз по течению какие-то обломки, явно не предусмотренные французским пейзажем.

— Ви, — сказал он уже спокойнее. — Посмотри на меня.

Вирджиния послушно подняла голову. Глаза красные, ресницы слиплись, каска съехала набок, из-под неё во все стороны торчали те самые тёмные кудри, окончательно разрушая образ грозного воина рейха.

— Ты молодец, — вздохнул Лёха. — Мы живы. Немцы — нет. Если что, то так и выглядит успех.

— Правда? — с сомнением спросила она, доставая фотоаппарат.

— Вот это правильный подход! Где еще ты найдёшь такие кадры? Ваш Голливуд нервно будет курить в углу!.. — он посмотрел на пылающие бензовозы. — Хотя конечно, я предпочитаю заявлять о своём присутствии чуть менее заметно.

За мостом что глухо бухнуло ещё раз — догорала замыкающая машина, и в воздухе пахло так, что сомнений в дальнейшем развитии событий не оставалось.

Вирджиния молча кивнула, всё ещё всхлипывая, но уже собранно щелкая фотоаппаратом.

Лёха осмотрел оставшийся в живых бензовоз и кровожадно усмехнулся.

Через пять минут их мотоцикл дёрнулся, развернулся и, оставив за собой дым, вонь и крайне неловкую страницу истории, скрылся между кустами — ровно туда, откуда они так неудачно и выкатились.

18 мая 1940 года. Где-то в полях в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Они успели отъехать от моста минут на десять, когда сзади, из-за кустов и складок местности, глухо бахнуло ещё раз — уже без огня, но с таким звуком, что даже мотор на секунду сбился с ритма.