Ледяная подача - Фокс Вероника - Страница 8

Она не улыбнулась. Не вскрикнула от радости. Лишь чуть приподняла подбородок, а в зелёных глазах вспыхнула та самая холодная искра – не ликования, а чёткого, трезвого удовлетворения от решённой задачи. Как у математика, который вывел долгожданную формулу. Как у инженера, который нашёл слабое звено в конструкции.

– Вот видишь, – произнёс я, и слова повисли в морозном воздухе между нами, неожиданно тёплые, лишённые прежней агрессии.

– Спасибо, – ответила она.

Просто. Деловито. Без лишних эмоций. Но это «спасибо» прозвучало весомо. Она приняла помощь. Не отмахнулась, не превратила в повод для спора. Приняла – и это вдруг показалось мне важным.

Мы кружили по льду ещё полчаса. Я показывал простейшие приёмы: как тормозить «плугом», как входить в вираж, как держать баланс на повороте. Она впитывала каждое слово, повторяла с упрямой, почти пугающей тщательностью. Не ради удовольствия – я видел это. Она не чувствовала того пьянящего восторга от скольжения, который всегда будоражит меня. Для неё это был не кайф, а работа. Ещё один навык, который нужно освоить. Ещё одна графа в списке достижений: «базовое владение коньками».

И это… восхищало.

И одновременно разъедало изнутри.

Я привёл её сюда, чтобы показать её слабость. Чтобы увидеть, как треснет эта безупречная броня самоконтроля. А вместо этого… вместо этого я столкнулся с чем‑то иным. С уверенностью, которая не нуждается в показной браваде. С силой, которая держится не на физическом превосходстве, а на железной способности держать себя в руках – в любой ситуации, на любом льду, в любом мире.

– Хватит на сегодня, – выдохнул я, наконец осознав: она будет кататься, пока ноги не откажутся держать, но сама не остановится. Видел, как даётся ей каждый шаг – мышцы уже кричат от непривычной нагрузки, но в глазах ни тени слабости.

Она просто кивнула. Без споров, без оправданий. Развернулась и медленно поехала к выходу. Движения стали тяжелее, угловатее, но паники – ни намёка. Всё так же ровно, всё так же… контролируемо.

У борта, пока она переобувалась, меня вдруг прорвало. Слова вырвались сами, раньше, чем я успел их обдумать:

– Слушай, Орлова… Ты всегда так? Даже когда учишься чему‑то новому?

Она подняла взгляд. В глазах – усталость, но не изнеможение. Взгляд всё тот же: острый, изучающий, будто она раскладывает меня на составляющие.

– «Так» – это как?

Я запнулся, пытаясь сформулировать то, что царапало изнутри весь вечер.

– Безэмоциональная, как марионетка..

Она замерла на секунду, аккуратно вытирая коньки салфеткой – конечно, у неё была с собой салфетка. Не спеша, точно выполняя ритуал.

– Эмоции мешают концентрации, – произнесла она ровно. – Они – помеха. Особенно когда делаешь что‑то… – она чуть прищурилась, подбирая слово, – …в чём не силён.

Я невольно усмехнулся, опускаясь рядом на лавку.

– В хоккее эмоции – это топливо. Без злости, азарта, радости – это просто механическое перебирание ногами. Просто движение. Без души.

Она помолчала. Впервые за весь вечер в её голосе проскользнуло что‑то, напоминающее неуверенность. Не слабость – нет. Скорее… приоткрытая дверь в иной мир.

– Возможно, – сказала она тихо. – Но в теннисе, если позволить эмоциям взять верх, проиграешь. Даже если ты физически сильнее. Ошибка вчерашнего матча – тому доказательство.

Она произнесла это тихо – как признание, которое рвалось наружу вопреки всей её привычной холодности. В этих нескольких словах было больше, чем два дня напряжённых перепалок. Она признала ошибку. Передо мной. Перед тем, кого считала противником.

Я замер, не зная, что сказать. Слова будто застряли в горле, а в голове крутилось только одно: «Она призналась». Тишина окутала нас, разбавляемая лишь далёким звоном льда под коньками фигуристов – будто чужой, параллельный мир.

– Ладно, – наконец выдавил я, нарушая это странное, хрупкое затишье. – Проект… Насчёт твоих «баз приключений». Может, добавим ещё одну? Сделаем что‑то вроде… мастерской. Где можно что‑то собрать, склеить. Модели самолётов, например.

Голос звучал ровнее, чем я ожидал, но внутри всё сжалось. Я выпустил пробный шар – самое сокровенное, то, что никогда не выносил на люди. Моё тихое, нехоккейное увлечение, спрятанное за броней жёстких тренировок и резких слов.

Она медленно повернула голову. Взгляд – острый, изучающий, будто она пыталась разглядеть за моими словами что‑то большее.

– Модели самолётов? Это… твоя идея?

– Ну да, – я небрежно пожал плечами, изо всех сил стараясь казаться равнодушным. – Детям может понравиться. Развивает моторику. И… это интересно.

Её глаза не отпускали моего лица. И в этот момент мне показалось, что она видит всё. Всю мою неловкость, всю эту внутреннюю борьбу. Видит тот самый угол в квартире, заваленный журналами «Крылья Родины», тюбиками клея и недособранными моделями. Видит то, что я так тщательно прятал за маской уверенного в себе хоккеиста.

– Это, конечно, требует дополнительного расчёта по материалам и безопасности, – произнесла она наконец, и в голосе снова зазвучал привычный деловой тон. – Клей, острые детали… Всё такое. Но мне показалось, что идея имеет потенциал. Поможешь мне с ней? Я не особо сильна в сборке моделей, но знаю, что парням это нравится.

И всё. Ни тени насмешки. Ни привычного «зачем?». Ни снисходительного «мило». Просто – «идея имеет потенциал». Как о любом другом пункте плана.

В этот момент что‑то щёлкнуло внутри. Мы сидели на одной лавке – два спортсмена после тяжёлой, непривычной нагрузки. Враги. Антиподы. Но вдруг… вдруг я ощутил странное родство. Мы оба – упёртые до невозможности. Оба одержимы своим делом. Оба прячем что‑то за фасадами: я – любовь к тихой, кропотливой работе руками, она… а что прячет она за своими безупречными таблицами? Может, там тоже бьётся что‑то живое? Что‑то, что не укладывается в графики и расчёты?

– Хорошо,– выдохнул я, поднимаясь.

Она вскинула глаза – удивлённо, почти растерянно. Это была капитуляция. Моя. Признание, что её «формат» имеет право на существование. Что её подход – не пустое занудство, а система, в которой тоже есть логика. Есть смысл.

– Спасибо, – снова сказала она.

И на этот раз в её голосе проскользнуло что‑то… тёплое. Едва уловимое. На полградуса больше, чем раньше. Но я это почувствовал.

Мы разошлись. Она – своей привычной чёткой, стремительной походкой. Я – с головой, полной сумбура. Мысли кружились, сталкивались, не находили покоя.

Всё пошло не по плану. Совсем. Я не поставил её на место. Наоборот – сам начал сдавать позиции. И самое странное… мне это не было неприятно. Было интересно.

Она оказалась не той, кем я её считал. Не просто безупречным винтиком системы, не «принцессой таблиц».

Она была… сложной. Как чертёж истребителя, над которым я корпел ночами: на первый взгляд – сухие линии и формулы, но за ними – гениальная инженерная мысль, скрытая глубина, своя красота.

И теперь мне, чёрт возьми, хотелось разгадать этот чертёж. По‑настоящему. Дойти до сути. Увидеть то, что прячется за безупречной маской.

Чат «Большая четвёрка» гудел, как улей, но сейчас вибрация телефона не раздражала – она будто держала меня на плаву, была той самой ниточкой, за которую я цеплялась, чтобы не утонуть в хаосе собственных мыслей.

После того вечера на льду всё перевернулось с ног на голову. Я сидела над планом проекта, который уже раз пять пересмотрела, но цифры расплывались, сливались в бессмысленные кляксы. А перед глазами – его лицо. Не то, привычное, с этой его насмешливой ухмылкой, а другое: сосредоточенное, почти серьёзное, когда он показывал, как правильно толкаться ребром лезвия.

И это его предложение про модели самолётов… Оно будто выбивалось из всего, что я о нём думала. Такое тихое, неожиданное. И оттого – пугающее.

Мне отчаянно нужен был кто‑то, с кем можно поделиться. Но признаться в том, насколько я растеряна, казалось равносильным поражению. Поэтому я начала с того, что можно было подать как рабочий вопрос.