Маркиза из усадьбы Карантар - Соколова Надежда - Страница 1

Я стояла перед высоким зеркалом в оправе из темного дерева, медленно осматривая свое отражение. Платье было тяжелым и пышным, из плотного бархата цвета спелой сливы. Ткань казалась почти живой под пальцами – ворс ложился то темнее, то светлее в зависимости от того, как падал свет от свечей. Рукава, узкие от плеча до локтя, резко расширялись книзу, обнажая тонкую льняную рубашку, единственную уступку теплу в этом парадном облачении. Я провела ладонями по гладкой ткани на бедрах, расправляя несуществующие складки, и на мгновение задержала руку на поясе, где серебряная пряжка с тусклым блеском удерживала широкую полосу тисненой кожи. Прическа, туго заплетенная и уложенная вокруг головы тяжелым венцом из кос, казалась чужой, слишком сложной для обычного дня. От нее слегка тянуло затылок – непривычное ощущение после простой косы, которую я обычно носила.

Мне предстояло спуститься в большой зал. Скоро придут они – кузены, тетушки, дальние родственники с детьми. Человек двадцать, а то и все тридцать. Я мысленно перебирала их лица: тетушка Мирабель с вечно поджатыми губами, кузен Эдмунд, который в прошлом году так долго рассматривал резьбу на моем книжном шкафу, что я поняла – он оценивает его стоимость. Раз в году, в день летнего солнцестояния, двери моей усадьбы по традиции раскрывались для них. Они приедут в своих поношенных камзолах и перешитых платьях, с жадными и усталыми глазами, с детьми, которых будут одергивать, чтобы те чего не сломали и не стащили лишнего со стола. Будут есть мою дичь – молодых куропаток, которых егерь принес еще затемно, пить мое вино, привезенное купцами из южных провинций прошлой осенью, осматривать каждый новый гобелен или серебряный кубок с немым укором, будто все это по праву должно было принадлежать им.

Я не хотела этого приема. Шум, суета, чужие запахи – резкие духи тетушек, застоялый запах дорожных плащей, детский смех, слишком громкий для этих стен, – заполнявшие привычные покои. Мои покои. Но отказаться – значило нарушить древний обычай, бросить вызов самой ткани нашего мира, где такие ритуалы скрепляли даже самые шаткие связи.

Я сделала глубокий вдох. Воздух в комнате был напоен ароматом сушеной полыни и лаванды, пучки которых свисали с балок под потолком. Я сама собирала их в прошлом месяце, перевязывала бечевой и развешивала – запах трав всегда успокаивал меня лучше любых снадобий. За моей спиной в камине тихо потрескивали поленья, хотя летний вечер был теплым, и окно было приоткрыто – оттуда тянуло скошенной травой и нагретой за день хвоей. Огонь – для уюта, для себя. Пусть внизу жгут факелы и свечи, чтобы поразить гостей. Здесь, наверху, горел только мой камин, и никто не имел права заходить сюда без моего зова.

Мне тридцать пять. По меркам империи, в которой я живу, я уже почти старуха, незамужняя женщина без детей. Я видела, как иногда слуги на ярмарке провожали взглядами молодых матерей с младенцами на руках, и понимала, что обо мне судачат иначе – с недоумением, смешанным с опасливым уважением. Но, глядя в свои спокойные глаза в зеркале, я не чувствовала ни старости, ни ущербности. Моя усадьба была крепкой – я знала каждый камень в ее стенах, каждую щеколду, каждую половицу, что скрипит под ногой. Земли – плодородными: амбары ломились от зерна, погреба – от корнеплодов и солений. Магические печати на хранилищах – надежными: я сама проверяла их каждое новолуние, проводила ладонью по теплым от скрытой силы рунам и чувствовала, как они отзываются на мое прикосновение. У меня были книги – старые, в кожаных переплетах, с пожелтевшими страницами, пахнущими пылью и временем, – сад с целебными травами, верные слуги, которые служили еще моей матери, и тишина. Та самая драгоценная тишина, которую вот-вот нарушат.

Я была высокой и худощавой. Моя худоба не была хрупкой; в ней чувствовалась жилистая, привычная к движению сила, которая досталась мне от отца – он говорил, что в детстве я могла гонять по двору мальчишек, пока те не падали без сил. Длинные руки, тонкие пальцы – руки, которые могли одинаково уверенно держать перо для ведения счетов, перелистывать страницы древних фолиантов или сжимать древко садовых ножниц, обрезая сухие ветки роз.

Волосы, бледные, как лен, выгоревший на солнце, были сегодня скрыты под сложной укладкой. Но обычно они были моей единственной неуемной чертой – густые, тяжелые, они не хотели лежать гладко и часто выбивались из косы серебристыми прядями, особенно к вечеру, когда я уставала и забывала их поправлять. Сейчас же каждая прядь была прибрана и закреплена шпильками с маленькими жемчужинами – парадный вариант, к которому я прибегала лишь несколько раз в год.

Лицо, с резковатыми, не мягкими скулами и прямым носом, казалось мне в этой пышности платья особенно аскетичным. Но я не стремилась его смягчить. А глаза… Глаза были светлыми, синими, цвета зимнего неба перед снегопадом – так говорила моя мама, когда я была маленькой. Сейчас в них не было ни волнения, ни досады. Лишь привычная, чуть отстраненная ясность. Взгляд женщины, привыкшей обозревать свои владения – и библиотеку, и сад, и душевное состояние – с одной и той же спокойной внимательностью.

Бархат платья лишь подчеркивал бледность кожи, которой редко касалось открытое солнце, и ту самую худощавость, которую пышные рукава и широкий силуэт скрадывали, но не могли полностью скрыть. Я держалась прямо, без сутулости, и это добавляло росту, позволяя смотреть на многих гостей чуть сверху вниз, что было не физической, а скорее внутренней необходимостью для предстоящего вечера. В этом наряде я была похожа на строгую, немного холодную икону в богатом окладе – именно то впечатление, которое и требовалось создать. Пусть помнят, кто здесь хозяйка.

Я поправила тяжелое ожерелье на шее – массивный кулон с дымчатым кристаллом, холодный на ощупь. Камень этот нашли в моих землях лет десять назад, и мастер оправил его так, чтобы он лежал точно под ключицами, закрывая ложбинку между ними. Талисман, говорили одни. Просто красивая вещь, говорили другие. Я знала, что это память – об открытии, о силе моей земли, о том, что я сумела сохранить и приумножить.

Все было в порядке. Платье – безупречно, хозяйка – готова. Я окинула взглядом комнату: широкую кровать, застеленную льняным покрывалом, стопку книг на прикроватном столике, раскрытое окно, за которым уже сгущались сумерки. Это всего лишь несколько часов. Несколько часов вежливых улыбок, разговоров об урожае и здоровье, вручения мелких, но обязательных подарков. А потом они уедут. Кареты загремят по гравию, стихнут голоса, слуги примутся убирать со столов, и снова наступит тишина, мой привычный, устроенный мир, где все было так, как я хотела.

Я повернулась от зеркала и пошла к двери, чувствуя, как тяжелая ткань платья шелестит по каменному полу, и этот звук – единственный, кто сейчас был со мной заодно, кто не требовал от меня улыбок и разговоров.

Я спускалась по широкой лестнице из темного дуба, держась за резную балюстраду. Дерево под пальцами было гладким, отполированным за десятилетия прикосновениями – сначала рук матери, потом моих. Настрой у меня был четкий, деловой – как перед открытием кофейни в час пик, когда за дверью уже собралась очередь из замерзших офисных работников, а бариста еще не успел заправить кофемашину. Не праздничный, а рабочий. Глубокий вдох, прямая спина, собранность. Сейчас мне предстоит не принимать родню, а провести масштабное мероприятие со сложной целевой аудиторией. Главное – система, контроль и четкий регламент. Кто заходит, кто что говорит, кому какой подарок вручить, чтобы не обидеть и не перекормить надеждами.

Мой взгляд скользнул по главному холлу, который встречал гостей. Он был огромным, с каменными стенами, сложенными из серого грубого камня, но теперь они почти не видны под свидетельствами богатства. Стены завешаны тяжелыми шпалерами со сценами охоты – гобелены изображали знатных дам с соколами на запястьях, оленей, затравленных собаками, лесные чащи, вытканные зеленой и коричневой шерстью так густо, что казалось, вот-вот послышится лай. На полу – пестрые, немного кричащие ковры, привезенные, по слухам, с востока, с узорами, от которых рябило в глазах, если смотреть слишком долго. Массивные серебряные канделябры в рост человека отражали мерцание сотен свечей в позолоченных зеркалах, отчего свет был даже слишком ярким, слепящим, и все предметы – вазы, подзеркальники, тяжелые дубовые скамьи – обретали резкие, черные тени. Все это – не мой выбор. Это наследие прежней владелицы тела, ее понятие о престиже. Мне это напоминало пафосные рестораны на первых этажах новых бизнес-центров, куда я иногда ходила по делу: позолота, хрусталь, официанты в слишком крахмальных рубашках, а еда – безвкусная и порционно-мизерная. Роскошь с претензией, для демонстрации, а не для души. Мои личные покои наверху были куда аскетичнее и удобнее: побеленные стены, простые льняные занавески, никакой позолоты, только книги, травы и тишина.