Атлант и Демиург. Богиня жизни и любви - Зонис Юлия - Страница 9

Собравшиеся на площади хлынули в Храм, сминая тонкую цепочку стражи.

Гураб, как и некоторые другие из присутствующих здесь, обладал вторым зрением. Поэтому он заметил, что над площадью кружат огромные, ужасного вида мухи. Мухи протискивались в глаза людей, лезли им в рот, головы бунтовщиков через некоторое время лопались, выпуская новые полчища насекомых. Потянуло нездешним зловонием. И где-то высоко наверху – или, может, наоборот, глубоко внизу – зазвучал все усиливающийся пронзительный смех. Не то чтобы бывший ассасин Башни Ворона впервые стал свидетелем демонического одержания, но увиденное ему определенно не понравилось, и он поспешил убраться из нехорошего места. За его спиной толпа громила Храм.

В переулках за храмовыми садами было неожиданно темно и спокойно, будто всего в паре кварталов отсюда люди не умирали сотнями и не бесновалась вконец обезумевшая толпа. Здесь пахло лавром и миртом, благородным сандалом, а может, не лавром, не миртом и не сандалом, но запах был определенно приятный. Окна дома напротив того места, где сейчас прятался в тени надвратной арки ассасин, горели теплым свечным огнем.

Гураб отсчитывал этажи и оконные проемы. Он знал, что мальчик спит в одной из общих дормиторий своего курса, третий этаж, четвертое окно справа. Там свет уже не горел. Он сделал шаг, чтобы незаметно пересечь улицу, уловил какое-то движение или, скорей, дуновение и отскочил в сторону, уклонившись от отравленного дротика.

– Ты так предсказуем, Фальварк, – прошипела Оркриса из темноты. – Ты бесталанный убийца и бесталанный любовник. Но скажи мне, ты действительно хотел зарезать собственного сына?

– Нет, meletha, – с улыбкой ответил он.

«Любимая» на том языке, который он все эти годы пытался забыть.

– Нет, не нашего сына, а только тебя.

– Ну что ж, попробуй.

Она вышла на середину улицы и встала в свете одинокого фонаря. Гураб действительно любил ее когда-то или думал, что любит, и все лишь потому, что в этой смертной была капля божественной крови Ванахейма и в юности она чем-то неуловимо напоминала его сестру. Сама Оркриса, конечно, об этом не знала, а долгий свой век, вероятно, приписывала здоровому образу жизни и регулярным тренировкам.

– Уступи мне.

Он даже протянул руку открытой ладонью вверх. Ей достаточно было вложить в ладонь свиток с заказом, и он ушел бы, абсолютно честно, ушел бы, не тронув ее. Женщина покачала головой.

– Ты грязная тварь. Твое присутствие оскорбляет Башню.

– Башню оскорбляешь ты и твое отродье, – холодно ответил Гураб.

Он уже понял, что мирного разрешения не будет, но не ожидал, что из тени деревьев храмового сада выйдут еще трое. Рыжеволосый Шивон, нынешний любовник Оркрисы, даже не стал скрываться под капюшоном. С ним еще Даймон Длинный Меч и кто-то из молодых адептов – должно быть, Даймон притащил с собой ученика.

– Никогда не мог понять, – осклабился Длинный Меч, демонстрируя черную щель между передними зубами.

Прозвище он получил отнюдь не за длину клинка, потому что излюбленным оружием его была духовая трубка с дротиками, которую Даймон ловко вставлял в эту самую щель.

– Не мог понять, почему сайдах сотнями лет привечал этого сраного остроухого.

– Тише, тише, Дайм, а не то благородный князь Альфхейма обидится, – гоготнул Шивон.

Гураб перевел взгляд на женщину. Откинув капюшон, та улыбалась, подставив лицо свету фонаря, и лицо это было так же прекрасно, как десять лет назад.

– Ты полагал, маленький альв, что я буду хранить твою стыдную тайну? – хмыкнула она. – Пришла пора платить за грехи.

Это были ее последние слова, потому что Гураба Фальварка на улице уже не было – была размытая тень, был веер из метательных ножей-перьев. Один угодил Оркрисе в глаз. Второй пробил шею юного ученика. Шивон и Даймон успели броситься под защиту деревьев.

– Это все, на что ты способен, Амрот-Женоубийца? – прокричал оттуда Шивон.

Но смысла в его крике было уже не больше, чем в бульканье медного чайника, потому что Гураб достиг своей цели. Уходя тесным переулком, он успел оглянуться и увидеть, как в окне дормитории белеет маленькое лицо.

Все эти дни я не мог отделаться от мысли, что происходящее – просто дурной сон. Что если крепко зажмуриться и сильно-сильно пожелать проснуться, то так и случится. Я очнусь в старом вольтеровском кресле в парадной гостиной Гудвил-манор, дед, как всегда, сидя у камина и чертыхаясь в усы, будет чистить свой антикварный H&H, а мать читать сестрам вслух какую-нибудь нудятину типа «Гордости и предубеждений». Именно так, по мнению деда, и должны были проходить вечера в настоящем английском поместье. Тогда я маялся скукой, а сейчас отдал бы что угодно, чтобы вновь очутиться там.

Однако этой ночью мне явились совсем другие сны. Помню, как, засыпая на своем жестком ложе, я вспоминал деда, отца и мать и обшитые деревом стены старого дома, как в тысячный, наверное, раз пожелал проснуться где угодно, но только не в Равнинном Храме… Если здешние боги услышали мои молитвы, то ответили они на них весьма своеобразно. Мне приснился Туманный Берег. В ту ночь впервые, хотя, уже видя его, я откуда-то знал, что сон вернется, много и много раз. Крепость горела. Не просто стены, но и скалы под ними, и море, бьющееся об эти скалы. Это было не чистое пламя костра, не смоляной чадный огонь, не горящая нефть и даже не ослепительно-голубое пламя лазера. Это был бесовский, искажающий реальность огонь, от которого плавилась самая ткань бытия. И что самое ужасное, я был источником этого пожарища. Я висел в воздухе, примерно на уровне крепостной стены или чуть выше, и из меня исторгалось дьявольское фиолетово-розовое пламя, я был его средоточием, и в руках у меня было два меча – черный, похожий на клинок Варгаса, и совсем другой, золотой, огромный настолько, что его не могла бы воздеть человеческая рука. Огонь пожирал меня до самых костей, и я заорал от лютой боли. Я кричал и кричал и никак не мог ни остановиться, ни проснуться, ни хотя бы погасить этот жар. Я почувствовал, что снова умираю, и тут в рот мне хлынула ледяная вода.

Я распахнул глаза и забился. Вода была надо мной и вокруг меня, я замахал руками, тщетно цепляясь за гладкие каменные стенки купели, попытался вырваться, но меня твердо прижимала ко дну чья-то рука. В следующее мгновение я сообразил, что все еще горю, что пламя пожирает меня даже под водой. Я перестал сопротивляться и затих, и огонь угас спустя несколько секунд. Пальцы на моем горле разжались. Кашляя и отплевываясь, я сел. Варгас стоял рядом с купелью и разминал кисть руки. Простыни и покрывало на моей лежанке обуглились, в комнате остро пахло паленым. Рубашка на мне тоже сгорела почти целиком и висела черными клочьями.

– Ну, вы даете, Том, – сказал Андрей.

Лицо у него было довольно бледным и напряженным, как будто он действительно испугался – хотя что вообще могло его напугать?

– В следующий раз, когда задумаете воспылать огнем Бездны, хотя бы предупреждайте.

– Это не мой огонь, – прокашлял я. – Не мой огонь, не мой сон, а ваш.

Я вылез из купели. С меня потоками на пол и на ковер лилась вода.

– Знаю, что мой, – нехотя согласился Варгас. – Не думал, что вас так быстро проймет. И не думал, что это будет настолько… болезненно.

Он вновь потер руку. Ладонь была белой, как от холодового ожога.

– Ваши легионы, – зло сказал я. – Они тоже горят? Этого вы не ощущаете?

Андрей сгреб обгоревшее белье с моей лежанки, вышвырнул в коридор и только после этого ответил.

– Вы, Томас, ощущаете, когда в вашем теле умирает одна клетка? Или даже не одна, а десять, сто, тысяча? Это происходит ежесекундно, но вам как-то плевать. Но если вас пырнут в печень, полагаю, это будет ощутимо.

Наверное, мне следовало возгордиться, что я такой важный орган в демоническом организме маркграфа Андраса, но я отчего-то не возгордился. Скинув остатки рубахи, я лег на пол, завернулся в ковер и остаток ночи проспал уже без сновидений.