Атлант и Демиург. Богиня жизни и любви - Зонис Юлия - Страница 21

Принцу Амроту Прекраснокудрому такая идея показалась бы невероятно смешной. Он ни во что не ставил смертных. Они появлялись и исчезали, как снег зимой, грязь весной и обильная зелень летом, были столь же недолговечны, столь же многочисленны и столь же неважны. Однако, пожив среди них больше восьми веков, Гураб проникся и уважением к ним, и завистью. Не было ничего такого – ничего во всех Семи Мирах, – чего не смог бы добиться смертный при должном желании и упорстве. Не было во вселенной никого циничней и никого добрее, никого благородней и никого подлее, щедрее и мизерней, чем смертные, – такими уж их сделал слишком короткий век. Причем все эти качества они ухитрялись совмещать в себе одновременно, что казалось ему самым противоестественным. Но человек, обретший демоническую силу и бессмертие… короткие волоски на затылке Гураба шевелились от одной мысли об этом. Что он способен совершить? Чего не способен? Угадать было невозможно.

По пути он успел немного расспросить их четвертого спутника, лекаря. Тот оказался довольно податлив во всем, что не касалось его господина, однако полученная от него информация была так же далека от истины, как тантрические пляски от ритуалов друидов. По его словам, Тавнан-Гууд был жалким поселком, состоящим из саманных хижин и юрт, на задворках земной военной базы «Кари», а ждала их там сломленная и немолодая вдова. В реальности Тавнан-Гууд предстал перед ними не самым крупным, но разрастающимся городом с прямыми, четко расчерченными улицами, с плотной двух- и трехэтажной застройкой в кварталах черни и богатыми дворцами знати, дворцами из дерева и камня, с черепичными крышами, напоминавшими крыши пагод в восточном Цзи. Здесь даже были сады – ветви деревьев перевешивались через кирпичные и глиняные заборы, склоняясь под тяжестью богатого урожая персиков, абрикосов и хурмы. Город рассекали искусно проведенные ирригационные каналы, поэтому деревьям хватало влаги и среди засушливой степи.

Однако наибольшее изумление бывшего ассасина вызвала сама Ылдыз-наран. Она постоянно носила белое – цвет траура у местных. На вид ей было не больше тридцати пяти. Ее смуглое точеное лицо дышало силой и властью. Она жила во дворце, которым могли бы гордиться и некоторые императоры древности, с обширным П-образным основным зданием и десятками пристроек, с садами и мастерскими, у нее было несколько сотен слуг, а в ее войске состояло больше десяти тысяч воинов. И она была совершенно не рада гостям.

Все это, конечно, Гураб узнал не на первый и не на второй день. Их пребывание в Тавнан-Гууде длилось больше недели, и поначалу он не понимал, что нужно человеку-Андрасу от этой женщины и почему их не прогоняют с ее двора плетьми. Однако позже ему удалось подслушать некий разговор, частью которого он поделился с Бальдром, и картина постепенно начала складываться.

В первый день их не пожелали допустить во дворец. Красные ворота, охраняемые стражами в железных с чеканкой нагрудниках, с копьями и в церемониальных рогатых шлемах, остались закрытыми и тогда, когда Андрас велел передать, что явился с вестями о муже царицы Ылдыз, Айанчи Мунташи. И лишь когда с небес спикировал шонхор (так звали ручного птицеящера Андраса) и принялся ворошить клювом дорожную пыль перед дворцом, ворота распахнулись.

Царица приняла их тем же вечером. Приняла в высоком зале с резными колоннами, богато украшенном коврами. Ылдыз-наран, в белом с серебряным шитьем одеянии, сидела на черном с золотом троне, стоявшем на возвышении. В зале также присутствовала ее охрана и свита, фрейлины и длиннобородые советники в красивых узорчатых халатах с широкими рукавами.

– Вы пришли рассказать о моем муже, – произнесла она на чистейшем нижнеаккадском.

Лекарь вылупил глаза. Андрас сложил руки перед грудью, как будто с детства обучался здешним придворным церемониям, и поклонился.

– Чтобы между нами не было недопонимания, – продолжила царица, – я хочу показать вам моего мужа.

Она сделала знак, и стражники ввели человека. Человек был бедно одет, худ, на подбородке его росла клочковатая бородка, и он явно боялся всего на свете, а больше всего сидящей на троне женщины. Когда его втолкнули в зал, он немедленно бухнулся на колени, отклячив зад и уткнувшись лицом в пол.

Царица снова махнула рукой, и один из стражников схватил мужчину за волосы на затылке, заставил его поднять голову и смотреть на гостей их госпожи.

– О нем ли идет речь?

Андрас сделал к человеку несколько шагов, всмотрелся в его лицо, а затем задал ему вопрос на языке, в котором Гураб не сразу признал какой-то диалект мандаринского. Мужчина застыл, по-собачьи глядя в лицо демону, а потом лихорадочно закивал. Стражник при этом все еще держал его за волосы, так что мужчина вскрикнул от боли.

Затем Андрас обернулся к Ылдыз. Он не произнес ни слова, но женщина с прекрасным и презрительным лицом высоко вскинула брови, словно демон говорил с ней беззвучно. После этого Андрас остался в зале, а всех остальных проводили в одну из пристроек, вдоволь снабдили пищей и даже новой чистой одеждой. Гураб остался в своем, потому что во внутренних карманах, швах и складках его минтафа пряталось очень много полезных вещей и приспособлений. Бальдр, чья одежда была загажена кровью и пылью, с радостью облачился в чистое и красивое одеяние, красный с золотым шитьем кафтан, красные же штаны и сапоги, и с усердием налег на еду и напитки, особенно местное хмельное из сквашенного кобыльего молока и из проростков пшеницы.

Они прожили в этой пристройке несколько дней, и Гураб не мог не подметить некоторые странности. Во-первых, ни во дворце, ни в городе – куда их свободно выпускали – не было храмов. Ни одного. Во-вторых, несмотря на явные признаки процветания, народ был угрюм. Даже в кварталах бедноты он не заметил привычных стаек грязных полуголых детей, которые должны были носиться по улицам. Не видел ни молодых пар, ни стариков, сидящих у ворот и разговорами провожающих уходящий день, ни женщин, собирающихся у городских колодцев и судачащих о детях и о мужьях. На богатом местном рынке, где торговали и специями, и украшениями, и посудой, и упряжью, и тканями, и оружием, да чем только не торговали, не было ни привычного гомона толпы, ни громких криков торговцев, зазывающих к своим ларькам и палаткам, не было даже торга – все приходили, покупали нужное им и быстро уходили. Люди как будто прятались по домам. Над всем Тавнан-Гуудом висело тяжелое предчувствие беды. Подумав, Гураб вспомнил, где уже видел такое – в колониях и в самом Нью-Вавилоне в мигрантских кварталах перед большими религиозными праздниками. Но там это было понятно – именно оттуда и поступал основной поток жертв в городские храмы. А здесь?

И наконец, тот примечательный разговор.

Он состоялся одним из душных вечеров в дворцовом саду. Гураб заметил на одной из дорожек светлое пятно и по манере двигаться, по наклону темноволосой головы сразу узнал царицу. Его почему-то потянуло взглянуть на нее. Он сам не понимал своего тайного восхищения этой женщиной. Он видел правительниц альвов, видел великих жриц Нью-Вавилона и даже богинь. Что особенного было в этой? Внутренняя сила? Благородная скорбь? Тяжесть, давившая на ее хрупкие плечи, давившая, но не сгибавшая стан? Он и сам не мог сказать.

Здесь цвели какие-то пахучие растения с серебристыми цветами, горевшими во тьме, словно фонарики. Впрочем, в саду были зажжены и настоящие красные и золотые фонарики, они длинными цепями висели вдоль дорожек. Сделав всего пару шагов, Гураб остановился, потому что понял, что царица не одна. Рядом с ней бесшумной тенью вышагивал человек-демон, неразличимый поначалу в сумерках из-за темного одеяния и из-за того, как он ловко сливался с неверными силуэтами ночного сада.

Демон говорил на местном наречии, которого ассасин не понимал, но на этот случай у него был кристалл памяти с духом-толмачом. Вставив кристалл в ухо, Гураб тоже слился с тенями, надеясь, что Андрас достаточно увлечен беседой – или не сочтет нужным ее скрывать.