Новый каменный век. Дилогия (СИ) - Белин Лев - Страница 66

Однако мой мозг, избалованный теоретическими знаниями, тут же начал генерировать альтернативы. Что если сделать прямую яму? Устелить её шкурами и загерметизировать с помощью глины? Сверху установить воронкообразный камень с отверстием – что‑то вроде примитивного ретортного купола. На него – слой бересты или капа, прикрыть другим плоским камнем, а сверху для герметичности и поддержания тления – слой угля и земли. Пиролиз будет идти под таким «колпаком», дёготь и древесный уксус будут стекать по воронке в нижнюю камеру, а в верхней останется побочный продукт…

Уголь. Капа.

– Точно… – прошептал я, остановившись. – Капа не только смолиста. Она плотная, как камень. Сложная, перекрученная древесная структура.

Её не обязательно было рубить. Эти причудливые болезненные наросты на берёзах можно было «сорвать», обжигая основание и вбивая клинья. Да, работы будет много, но это реально. А ещё проще искать их среди бурелома или на старых усохших деревьях. По сути, после перегонки у меня останется не просто дёготь и древесный уксус. Верхняя камера будет содержать готовый, качественный древесный уголь, уже очищенный от смол, плотный и качественный. Он будет гореть жарче и, что важнее, дольше обычного угля. А его же можно использовать…

Я замер, глядя на свои ладони, будто видя в них уже не просто руки, а инструмент.

– … Ну, я же всё равно воспользуюсь глиной, – тихо сказал я сам себе. – Было бы глупо не попробовать.

Керамика. Эта мысль была очевидна с того момента, как я задумался о перегонке бересты. Я в ней, правда, был профан, дилетант от слова «совсем». Но ведь основные принципы известны: пластичная глина, формовка, сушка, обжиг. Если древние люди в самых примитивных условиях создавали горшки, чем я хуже? Тем более у меня в голове – пусть и обрывочные – знания о температурных режимах, о составе глин, о простейших печах. Даже о печах в ямах, выложенных камнями, с системой поддувов. Это были планы на будущее, фантазии. Но иметь огнеупорные, герметичные сосуды… это переворачивало всё. Хранение, приготовление, химические процессы. Это был не просто удобный предмет. Это был товар. Ценность. А значит – и сила.

На самом деле было сложно контролировать этот поток идей. Они накатывали волнами, одна цеплялась за другую, рождая третью. Я находился в той точке, когда семена тысяч открытий уже были посеяны в почву сознания, и теперь они прорастали буйным, почти хаотичным лесом. Нужно было срочно расчищать просеки, определять приоритеты. Но как, когда каждая идея кричала: «Я нужна сейчас!»

Я с силой тряхнул головой, словно отряхиваясь от назойливых мыслей.

«Сначала – Аза. Потом – коза. Потом – смолокурня. Потом… потом видно будет», – использовал я древнейшую технику «посмотрим».

Мой взгляд скользил по лицам, ища знакомую сгорбленную фигуру. В свёртке у меня в руке лежали три грубо обработанных камня и несколько прочных, сплетённых в единую систему ремней – болас. Он был тяжёлым, неказистым, но принцип действия обязан был сработать. Теперь нужно было сделать так, чтобы Аза «вспомнил» его.

И нашёл я Азу не в пещере, а в тени широкого навеса правее за выступом – он будто прятался от всех. Сидел на низком камне, сгорбившись над куском дерева. В его руках, тонких и костлявых, но удивительно твёрдых, блестел обсидиановый резец. Он медленно, с почти хирургической точностью снимал стружку, и из‑под его пальцев уже проступали очертания зверя: изогнутая шея, припавшая голова, настороженные уши.

Я приблизился, стараясь не шуметь.

– Красиво, – сказал я тихо, когда резчик сделал паузу, чтобы сдуть стружку.

Аза не вздрогнул. Он медленно поднял голову, и в его мутных глазах мелькнула искорка – не то веселья, не то иронии.

– Ха. Руки эти всегда были слабы к красоте, – проговорил он хрипло, словно за день не произнёс ещё ни одного слова. – С копьём управлялись с изрядным умением. А теперь, когда копьё уже не держат… можно и наверстать упущенное.

Он положил фигурку и резец на колени и уставился на меня.

– Тебе что‑то нужно, волчонок, – констатировал он. Взгляд его скользнул к свёртку в моей руке.

Я подошёл ближе, сел на корточки напротив него, положив свёрток между нами.

– Нет, не мне. Волчонку, – покачал я головой. – А это… Это копьё для особой охоты. Той, что не убивает. Ему нужно молоко, нужна еда.

Аза медленно кивнул, его пальцы снова потянулись к деревянной фигурке, погладили её спину.

– Как назвал волка?

– Ветер.

– Ветер… – старик произнёс слово, пробуя его на вкус. – Что это значит?

– Дух, что не виден, но движет листву и несёт запахи.

Аза задумчиво смотрел куда‑то в пространство.

– Соколы придумали так много новых, странных слов… с тех времён, когда Волки знали их, – произнёс он так тихо, что я едва расслышал. Потом его взгляд снова стал острым. – Так что там? Покажи.

Я развернул свёрток. На грубой шкуре лежал мой болас. Три камня, обтянутые кожей, туго связанные между собой сыромятными ремнями, сплетёнными в единую систему с центральным узлом‑петлёй. Выглядело это грубо, но и делал не Хага. Работает – и ладно.

Аза протянул руку, не спеша взял конструкцию, взвесил на ладони. Его пальцы, несмотря на тремор, уверенно обследовали узлы и натяжение ремней.

– Интересно… – прошептал он. – Что же это?

– Оружие, что не убивает, а останавливает, – объяснил я. – Кидаешь так, чтобы камни обвили ноги зверя. Ремни спутывают, зверь падает – жив, но не может бежать.

Аза поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни восхищения, ни осуждения. Был холодный аналитический интерес.

– И хочешь сказать, что такие используют Соколы?

Я глубоко вдохнул.

– Нет. Их не используют Соколы. Их… придумал я.

Я сделал паузу, давая словам осесть.

– И ты хочешь, чтобы я обманул память предков, – медленно проговорил он, – и выдал это за их забытый дар?

«Вот лис! Сови всё разболтал уже! – распылялся я мысленно, но не показывая этого внешне. – И зачем меня отсылать было⁈»

Я не стал отнекиваться.

– Да. Это поможет выходить волчонка. А он… дар духов. И я не могу позволить, чтобы он умер.

– Дар, да, – кивнул Аза, снова глядя на болас. – Только ты хочешь, чтобы он жил не из любви к Белому Волку. А потому что от него зависишь. Не так ли?

– Я хочу помочь племени. И… жить тоже.

– Это правильно, – неожиданно согласился Аза. – Желание жить – главная цель предков и нас, то, что должно вести нас сквозь зимы. Те, кто не испытывал настоящего голода, настоящей боли потери тех, кто был рядом… не умеют ценить жизнь.

Он отложил болас и снова взял в руки деревянного волка, будто ища в нём опору.

– Ранд с его глупыми стремлениями, вбитыми Вакой. Горм, что не решается отрезать то, что давно должно быть отрезано. Шаман, что мечется между небом и землёй. И женщина, которая превозносит свою плоть, забывая о плоти другой…

«Это… весьма откровенно», – удивился я. Нет, какой там. Совсем не присуще мне – я охренел!

– Иногда я думаю, что совершил ошибку, – вдруг сказал он так тихо, что я наклонился ближе. – Когда свёл в одной стае двух молодых волков… равных по силе. Ваку и Горма. Может, именно поэтому сейчас община на грани.

Я хотел спросить: «Почему тогда ничего не сделал? Почему не сказал, как правильно? Не указал на ошибки?»

Но Аза, будто угадав мысль, сам ответил:

– А кто я, чтобы говорить молодым волкам, что им делать? Разве они послушают слова старого слабого волка? Разве они способны считать, что могут ошибаться?

Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел горькое, выстраданное понимание.

– Когда‑нибудь они поймут, – сказал я, не зная, как утешить.

– Поймут, – согласился Аза, и в его словах не было надежды. – Но лишь тогда, когда станет поздно. И ни днём раньше.

– Да, – тихо согласился я.

– Рогатая будет, – заключил он просто.

– Эту помощь я не забуду, – сказал я искренне.

Аза кивнул, откладывая болас обратно на шкуру. Потом его взгляд снова упал на меня.