Новый каменный век. Дилогия (СИ) - Белин Лев - Страница 6

Я смотрел сквозь полуприкрытые веки на тлеющий очаг. Дым стлался под потолком шалаша, медленно находя путь в отверстие. Тени от жердей каркаса плясали на стенах из шкур. В этой тишине, нарушаемой только потрескиванием углей и моим прерывистым дыханием, два мира окончательно сплавились. Боль ученого от созерцания смерти уступила место тихому изумлению выжившего перед простым фактом: есть рана, есть мазь, есть очаг.

Сознание отступило последним — не в бездну небытия, а в теплую дымную пелену истощения. Я уснул. Под вой ветра в бескрайней степи, под храпение углей в каменном очаге, в смолисто-горьком запахе древней мази, затягивающей рану.

Уснул, чтобы увидеть сны, которых не могло быть ни у Дмитрия Васильевича Коробова, ни у юноши, чье имя я еще не знал.

Но узнаю. Обязательно узнаю.

Глава 4

Я открыл глаза в тот миг, когда снаружи послышались голоса. Они ворвались в моё сознание вместе с утренним холодом, просачивающимся сквозь щели в шкурах.

— Все мертвы, — донеслись удивительно понятные слова.

Странно… звуки были гортанными, резкими, полными щелкающих согласных, но мозг переводил их мгновенно.

— Брат… — прорычал кто-то другой, и в этом рыке было столько первобытной, не разбавленной цивилизацией боли, что я невольно сжался.

Угли в очаге уже погасли. Тело окончательно закостенело. Мышцы затвердели от ночного мороза и наотрез отказывались подчиняться. Каждое движение отзывалось в боку тупой, тяжелой пульсацией. Сжав челюсти так, что скрипнули зубы, я с коротким свистящим хрипом перевернулся на бок.

«Нужно осмотреть рану», — это была первая здравая мысль. Паника — плохой союзник. Нужно было анализировать, наблюдать и делать выводы. И первым делом понять, в каком я состоянии.

— Тише, он теперь на Той стороне, — донесся второй голос. Спокойный, сухой.

Игнорируя вспышки перед глазами, я осторожно приподнял край засаленной шкуры. Дерьмово… Выглядело всё это откровенно скверно, но, если отбросить эстетику, шансы были. Рана запеклась, превратившись в темную корку; мазь из ягеля и жира схватилась на холоде, как природный клей.

«Органы вроде не задеты, — констатировал я, пытаясь нащупать границы повреждения. — Раз дотянул до рассвета, значит, кость прошла по касательной через мышечный мешок. Но рана сквозная, крупная. Если придется резко двигаться — края разойдутся в момент».

А двигаться придется. Это я понимал ясно. Образ мышления учёного, отточенный десятилетиями лекций и раскопок, включился на полную мощность, вытесняя липкий страх. Я заставил мозг работать, анализируя каждую крупицу информации. Хватило нескольких мгновений, чтобы осознать масштаб катастрофы.

Каким-то немыслимым образом я оказался в плейстоцене. Европа? Азия? Судя по характеру растительности, которую я зацепил взглядом вчера — колючим пучкам овсяницы и приземистым кустам карликовой березы, — это тундростепь, раскинувшаяся во времена последнего ледникового периода по всему материку. Хотя, может, это какие-то отдельные участки биома, что было бы предпочтительнее.

Следом я ощупал лицо. Судя по отсутствию выраженного надбровного валика, выраженному подбородку и высокому своду черепа, я в теле кроманьонца. Всё это давало мне какое-то представление о ситуации, в которой я оказался. И первым выводом было: «Что за хрень⁈» Не особо научно, но довольно точно.

«Шестьдесят тысяч лет? Пятьдесят? Сорок?» — прикидывал я. Информации было недостаточно, чтобы прикинуть точнее. Но сейчас главнее то, что там, снаружи. Трое? Четверо? Я прислушался к хрусту наста под тяжелыми ногами. Шаги были уверенными, хозяйскими.

«Слова я понимаю. Видимо, лингвистический аппарат достался „в пакете“ вместе с этим телом. Значит, я, вероятно, из родственной группы. Или хотя бы из знакомой», — предположение казалось логичным. Всё же язык формировался не единым фронтом по всей земле, а разными очагами.

Эта мысль дала слабую точку опоры. В палеолите «чужой» почти всегда означало «враг», ну, или «возможно, враг». Да, пусть тут не было такой борьбы за ресурсы, но ведь никогда не знаешь, что у другого племени за порядки.

— На всё воля Белого Волка, — прозвучал третий голос. Мягкий, певучий, умиротворяющий. Так говорят проповедники, а в данном случае, скорее, шаманы.

«Белый Волк… Анимизм в чистом виде», — отметил я. Значит, уже развилось первичное религиозное понимание. Духи и прочее. Надо подумать, как это можно использовать. Радовало одно: я и впрямь понимал их. Пусть фонетика была чудовищной — взрывные согласные, гортанные придыхания, — образы в голове возникали четкие. Значит, речевой барьер преодолим.

— Воля Волка⁈ Я говорил, что надо идти быстрее! Мы опоздали! — распылялся первый, молодой. В его голосе сквозила хлёсткая, неопытная ярость.

Я попытался осмотреться в полумраке шалаша в поисках какого-то оружия, будто от него в моём состоянии был бы толк. И тут глаза наткнулись на мой пояс, державший шкуры на животе. Три серых пера, вставленные в прорези сыромятной кожи. И я понимал, что это не просто перья, а маркер принадлежности. И вряд ли перья имели отношение к волку.

«Я из другого племени, — осознал я, чувствуя, как липкий пот проступает на лбу. — Та женщина с ребёнком, мужчина, что лежал у входа — они, скорее всего, и были моей семьёй, моим племенем. Мы бежали от гиен через ночную тундростепь. И привели смерть к порогу этих охотников. Это сделали мы…»

Хотелось завыть от плачевности ситуации.

— Тише, Ранд! — гаркнул второй голос. В нем прорезалась хрипотца и та абсолютная уверенность, которая присуща только вожакам. — Того, что произошло, не изменить. Духи уже забрали его.

Я осторожно, стараясь не задеть рану, придвинулся на локтях к стене и пальцами, онемевшими от холода, чуть отодвинул край шкуры. Нужно было понять обстановку по ту сторону. В образовавшуюся прореху я увидел его, владельца голоса.

На вид ему было около сорока — возраст почти библейский для верхнего палеолита, где средняя продолжительность жизни редко переваливала за второй десяток. Он был крепко сбитым, коренастым. Плечи прикрывала массивная шкура медведя, а вместо правого глаза зияла глубокая впадина, перечеркнутая старым грубым шрамом. Единственный уцелевший глаз, серый и цепкий, медленно исследовал стоянку. А в руках было копье — длинное обожжённое древко, увенчанное массивным, идеально симметричным наконечником из серого кремня. Техника двусторонней обивки, тончайшая ретушь…

«Не об этом думать надо сейчас!» — одёрнул я себя.

— На стойбище не напали. Гиен сюда привели чужаки, — констатировал он, проходя вглубь лагеря и исчезая из моего поля зрения. — Мужчина, женщина, ребёнок… Они бежали в свете луны и привели зверей за собой.

— Думаешь, я не вижу, Горм⁈ — прошипел второй, появляясь в поле зрения.

Этого мужика звали Ранд. И он прямо источал гнев и ярость. Неудивительно, раз один из погибших был его братом. На вид ему было не больше двадцати пяти — самый расцвет физической мощи. Плечи широкие, мышцы проступали под меховой жилеткой. Он сжимал своё копьё, брови низко нависли над глазами, а губы искривились в почти зверином оскале.

«Горм и Ранд… — фиксировал я. — Первый, вероятно, лидер или даже вождь, хотя не ясно, было ли это понятие в те времена. Но, отталкиваясь от возраста, это неудивительно. Прожить столько лет — значит иметь чудовищный опыт и умения. А второй, вероятно, просто сильный охотник. Правда, то, с какой уверенностью, граничащей с дерзостью, он держался, наводило на мысль, что он может быть лучшим охотником. В любом случае он представляет пока главную опасность».

Шаги зашуршали совсем рядом, там, где под слоем инея лежало тело женщины. Вероятно, матери этого мальца. Сердце предательски кольнуло, словно память прежнего владельца всё ещё не покинула тело. Я отпрянул от прорехи и затаился, стараясь слиться с земляным полом. Был крошечный, мизерный шанс, что они просто уйдут, не заглядывая в шалаш.