Покуда растут лимонные деревья (ЛП) - Катух Зульфия - Страница 19

До моих ушей донесся болезненный крик. Зажмурилась, прежде чем открыть глаза и посмотреть на человека, который держал в своих руках судьбу моих близких. Я ненавидела его.

— Я никогда не была на протесте и никогда не буду. Клянусь. Так что, пожалуйста, ради меня, выпустите их. Они больше ничего подобного не сделают. Обещаю, — в моем голосе зазвучали умоляющие нотки, и я начала ненавидеть и себя. Унижаться перед нашими убийцами и мучителями. Правительство давно обещало последствия, если мы поднимем мятеж. Все, чего мы боялись эти пятьдесят лет, сбывалось.

Мужчина улыбнулся во все желтые зубы, и тяжело поднялся со своего места.

— Девочка, — он встал передо мной, и я впилась ногтями в руки, морщась. Раны только начинали превращаться в шрамы. — Тебе лучше уйти, пока ты не присоединилась к ним.

— Мне жаль, — шепчет Кенан, и его голос пробуждает меня от кошмара, который воспроизводится в моем сознании.

— Не жалей меня, — тяжело сглатываю я. — У тебя все еще есть твои братья и сестры. Если ты остаешься, то не бросай свою жизнь на ветер.

Его плечи сжимаются. И я понимаю, почему он делает то, что делает. Боже, я понимаю. Но не так. Не тогда, когда чувствовала, как кровь Ламы течет между моих пальцев, как родник, и слышала, как он рассказывал мне о ее мужественном сердце. Не тогда, когда знаю, что Юсуф больше не может говорить из-за травмы. Им нужна помощь, которой нет в Хомсе. Им обоим нужно позволить быть детьми.

Но это ясно по мерцающему огню в его глазах и подавленной агонии в его словах: он знает, что его ждет безрадостное будущее, если он не уедет. Он не дурак. Но его сердце переполнено такой любовью к своей стране, что он готов позволить ей утопить его и его близких. Дело в том, что слушать истории о ярости океана — это совсем не то же самое, что оказаться посреди разъяренных волн.

— Что именно ты записываешь, Кенан? — спрашиваю я, и он выглядит удивленным этим вопросом.

— Э-э, протесты, как я уже говорил. Революционные песни.

— А смерти?

Он морщится.

— Когда раздаются выстрелы, я останавливаюсь и бегу.

Размышляю над ним секунду, прежде чем кивнуть и пройти мимо него, бессвязная мысль пробуждается в моем мозгу, но он прочищает горло.

— Моя мама — Хамви, — говорит он тихим голосом.

Я останавливаюсь.

— Она пережила резню в Хаме, — продолжает он, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. — Когда военные штурмовали ее город и целый месяц опустошали его, она выжила. Ей было семь лет, и она видела, как ее девятилетнему брату выстрелили в голову. Видела, как его мозг разбрызгивался повсюду. Она голодала со своей семьей. Они ели раз в три дня. Я потерял семью еще до своего рождения, Салама. Несправедливость — это все, что я когда-либо знал, — он замолкает, его грудь вздымается, и когда он смотрит на меня, в его глазах абсолютная решимость. Я почти вздрагиваю от ее интенсивности. — Вот почему я протестую. Почему записываю. Почему должен остаться. Все эти годы до начала революции. Разве ты тоже не потеряла семью из-за диктатуры, Салама?

Он знает ответ. Ни одна сирийская семья не избежала жестокости диктатуры. Мы оба потеряли семью в резне в Хаме еще до нашего рождения, но потеря Кенана укрепила его решимость с самого детства. Она росла вместе с ним. Сформировала его. В отличие от меня. Я игнорировала потерю, пока она не стала моей реальностью.

У меня в горле образуется комок, и мне трудно глотать, не разрыдавшись, поэтому я вместо этого иду к своему дому. Через секунду он следует за мной.

Мы приближаемся, и это заставляет меня волноваться еще больше. Мне нужно прикоснуться к Лейле, чтобы знать, что она жива и здорова. Мне нужно убедиться, что ребенок не решил нарушить наши планы и родиться раньше времени.

Мы молчали всю оставшуюся дорогу, погрузившись в свои заботы и мысли. Когда в поле зрения показался мой дом, я с облегчением выдохнула. В моем районе тихо, и на улице остались только мы с Кенаном. Все выглядит настолько нормально, насколько это возможно, выцветшая синяя входная дверь все еще цела. Я достаю ключи, отчаянно шарю в замке.

Кенан прислоняется к стене.

— Я подожду снаружи.

— Что!? Заходи, пока тебя кто-нибудь не застрелил! — провожаю его внутрь и быстро закрываю дверь.

В доме тихо. Из задернутых окон гостиной не проникает свет. Тени танцуют на стенах коридора, и почему-то внутри дома холоднее, чем снаружи.

— Оставайся здесь, — бормочу я. Он кивает и поворачивается к входной двери на случай, если Лейла внезапно появится без хиджаба.

Я громко кричу:

— Лейла, я дома!

Она не отвечает. Узел скручивает мой живот.

— Она может быть спит? — предполагает Кенан, все еще глядя на дверь.

— Может быть.

Я проверяю гостиную, где она обычно спит, но там пусто и тревожно холодно, солнечные лучи не просачиваются сквозь занавески. Ковер под диваном темный, завитки похожи на серые облака, закручивающиеся перед бурей. Кухня с видом на него также приглушена, как будто кто-то разбавил цвета. Тревога растет, как виноградная лоза, обвивая мой скелет.

— Лейла, — повторяю я и иду по коридору, мои кроссовки тихо стучат по ковру.

Тени окутывают мои шаги, и мое сердце колотится в горле, трепеща, как птенец. Дверь ее спальни заперта, и я провожу пальцами по поверхности, прежде чем решить сначала проверить свою комнату.

Когда я со скрипом открываю дверь, все время умоляя Бога, пожалуйста, пусть она будет там, я почти падаю на пол от облегчения.

Лейла растянулась на моем одеяле, прижимая мою подушку к груди. Ее глаза закрыты, ее губы шевелятся в безмолвной молитве.

— Лейла! — кричу я, и ее глаза распахиваются, сдавленный звук вырывается из ее горла.

— Салама! — задыхается она. Она вскакивает с кровати.

Мы сталкиваемся друг с другом, мои руки трясутся, когда я прижимаю ее к себе, ее волосы у меня во рту. Но мне все равно. Она жива и беременна. Очень беременна, ее живот упирается в меня.

Она откидывается назад, хватает меня за плечи и трясет меня.

— Где ты была? — требует она.

— Пациента нельзя было выселять из дома, поэтому мне пришлось ехать туда и оперировать. Потом между ССА и военными началась драка, и я не смогла уйти, — говорю я, затаив дыхание.

Ее глаза покраснели, щеки покрылись пятнами, но она делает глубокий вдох.

— Хорошо.

— Брат пациента отвел меня домой. Он, э-э, он здесь, — говорю я, пытаясь говорить непринужденно.

Она смотрит мне через плечо.

— Здесь? То есть, у нас дома?

Я киваю.

Осознание медленно приходит к ней, и в каждом слове чувствуется скандальное потрясение.

— О Боже, Салама. Ты что, ночевала в доме у парня?

Я игриво толкаю ее в плечо, и она хихикает.

— Прекрати, — бормочу я. — Чуть не сошла с ума от беспокойства. Почему ты не отвечала, когда я звонила?

Она многозначительно смотрит на меня.

— Ты же знаешь, что я не отвечаю на неизвестные номера.

Я провожу рукой по лицу, вздыхая.

— Хорошо. Хорошо. Alhamdulillah, ты в порядке. Это все, что имеет значение.

— Я в порядке.

— Я должна сказать Кенану, что ты в порядке. Можешь поздороваться, если хочешь.

Она сердито смотрит на меня и указывает на себя. Растрепанные огненные волосы, слезящиеся глаза и мятая одежда.

— Поздороваться в таком виде? Нет, спасибо, я лучше останусь здесь.

Качаю головой, улыбаясь.

Кенан все еще стоит ко мне спиной, когда я выхожу. Мой взгляд скользит по его широким плечам и по тому, как небрежно он держит руки в карманах, пока он покачивается взад-вперед на каблуках своих ботинок. Я останавливаюсь и на минуту позволяю себе представить нашу возможную жизнь в этом пыльном коридоре. Что я живу своим собственным фильмом студии Ghibli. Что в этой вселенной у нас с ним есть свои шутки, и на моем безымянном пальце золотое кольцо, которое он мне подарил. От этих мыслей у меня горят щеки, но мне все равно. Я заслужила это. Заслужила хотя бы воображать это.