Покуда растут лимонные деревья (ЛП) - Катух Зульфия - Страница 11

— Что это значит? — требую я. — Вы отказываетесь от него?

— Салама, у нас нет нейрохирурга. Никто здесь не знает, как оперировать внутреннее кровотечение в мозге, — его тон серьезен, полон сожаления.

— Что? Так что, мы просто позволим ему…? — шиплю я, но не могу выговорить это ужасное слово. Я не хочу, чтобы Ахмад его услышал.

Доктор Зиад убирает волосы Ахмада со лба. На нем капельки пота. Я сглатываю желчь в горле.

— Тебе больно, сынок? — спрашивает он.

Ахмад качает головой.

— Адреналин и шок. Ему не нужен морфин. Мы ничего не можем сделать, кроме как сделать его последние минуты лучше.

— Я собираюсь сделать переливание крови, — поворачиваюсь к тому месту, где мы складываем оборудование. Как человек с отрицательной резус-группой, я универсальный донор. У нас есть ручное устройство, которое доктор Зиад сделал для сдачи крови пациентам, потому что аппараты для переливания не всегда работают. Не из-за нехватки электроэнергии. — Я могу дать ему свою кровь. Дам ему...

— Это не поможет, — говорит он страдальческим тоном.

— Доктор Зиад...

Он поднимает руку, прерывая меня.

— Салама, это не поможет. Если бы мог отдать свою жизнь, чтобы этот мальчик был в безопасности, жив и здоров, я бы это сделал. Но я не могу. Не могу ему помочь. Но я могу помочь маленькой девочке, у которой кишки по всему полу. Мы не можем спасти всех.

Он уходит, прежде чем я успеваю закричать.

— Тетя... — тихо начинает Ахмад, останавливаясь, чтобы перевести дух.

— Да, habibi? — оборачиваюсь и снова сжимаю его руки.

Если ты выживешь, я клянусь, что позабочусь о тебе. Просто живи. Пожалуйста.

Просто живи.

— Я умру? — спрашивает он, и я не вижу страха. Все шестилетние дети знают, что такое смерть? Или это только дети войны?

Мои руки дрожат.

— Ты боишься смерти? — отвечаю я вместо этого.

— Я… — он кашляет, и с его губ капает красное. Боже мой. — Я не знаю. Баба умер. Мама сказала, что он на Небесах. Я тоже попаду на Небеса?

Вздрагиваю на вдохе.

— Да, ты увидишь там своего Бабу.

Он нежно улыбается.

— Alhamdulillah¹², — шепчет он. — Что я могу сделать на небесах, тетя?

Как ребенок может сохранять столько самообладания перед лицом смерти?

Я глотаю слезы, тону в душе.

— Ты будешь играть весь день. Там есть игры, еда, сладости, игрушки и все, что ты когда-либо захочешь.

— А я могу поговорить с Богом?

Я ошеломлена его вопросом.

— Конечно... конечно, можешь, ya omri¹³.

— Хорошо.

Мы сидим молча несколько минут, и я слушаю, как его легкие борются. Его глаза уже теряют фокус, дыхание становится поверхностным с каждой секундой.

Я молюсь за его душу и шепотом читаю аяты Корана.

— Тетя, не плачь, когда попаду на небеса, я расскажу Богу, всё, — выдавливает он. Я поднимаю глаза, его лицо застыло. Глаза остекленели, и кажется, что в его голубых радужках застряли маленькие звездочки.

Долгое время не отодвигаюсь от тела Ахмада. Даже не отпускаю его руки. Прижимая их к губам, я пытаюсь снова вдохнуть в него жизнь. Фоновые шумы в моих ушах приглушены. Все, что слышу, застряло на повторе, как сломанная кассета: Я все расскажу Богу. У меня на шее пробегают мурашки, и я продрогла до костей. Почти ожидаю, что гнев Божий обрушится на меня.

Чья-то рука постукивает по моей спине. Игнорирую это. Даже не слышу, что говорит этот человек.

— Эй!

Постукивание усиливается и граничит с раздражением. Я скорблю о мальчике, которого никогда не знала, но которого подвела.

— Что? — рявкаю я, оборачиваясь.

Это парень. Мой ровесник или старше. Он задыхается и дрожит. Его руки не могут перестать трястись; они бегают по лицу и рыжеватым кудрям; его зеленые глаза дикие. Он выглядит знакомо, и мне требуется секунда, чтобы понять, что это тот вчерашний парень, который нес на руках маленькую девочку.

— Пожалуйста… пожалуйста! Вы должны мне помочь, — он подпрыгивает от своих слов, плечи дрожат.

Его тон возвращает меня к реальности. Ахмад, возможно, и умер, но живые все еще здесь. Загоняю свое горе в темные уголки своего разума. Разберусь с этим позже.

Вскакиваю на ноги.

— Да? Что случилось?

— Моя сестра.. пожалуйста.. она пришла вчера из-за удара бомбы — у нее в животе была шрапнель.. ее вынули.. мы отвезли ее домой — в больнице сказали, что мест нет, они сказали, что с ней все будет в порядке.. пожалуйста.. просто… — заикается он, не в силах поспеть за темпом своих слов от чистого ужаса.

Я щелкаю пальцами перед ним.

— Эй! Мне нужно, чтобы ты успокоился. Глубоко вздохни, прямо сейчас.

Он останавливается и пытается дышать, но это почти безнадежно. Он не сможет продолжать делать это достаточно долго.

— Моя сестра, — начинает он натянуто спокойным тоном. У него на шее пульсирует вена. — Вчера вечером у нее поднялась температура, и она не спадала весь день. Даже когда дал ей панадол. Это плохо. Действительно плохо. Ее трижды рвало, и я не могу нести ее сюда. Каждый раз, когда пытаюсь ее пошевелить, она кричит от боли. Пожалуйста… вы должны мне помочь…

Я сразу понимаю, что это такое. Неохотно снимаю лабораторный халат с тела маленького Ахмада. И даже не успеваю попрощаться.

Оглядываюсь вокруг, чтобы увидеть, сможет ли кто-нибудь из врачей помочь, но каждый из них, кажется, занят своими пациентами. Я должна сделать это сама. Когда я начала работать здесь несколько месяцев назад, увидела, как доктор Зиад делает все возможное для своих пациентов, и мне захотелось делать то же самое. Несмотря на его возражения. Потому что знаю каковы будут последствия, если этого не сделаю. Научилась вытаскивать шрапнель, зашивать зияющие раны и пытаться остановить смерть самостоятельно. Я стала хирургом принудительно. Удалено достаточно пуль, чтобы расплавить сталь и построить машину. Схватив хирургическую сумку, я предлагаю парню показать мне путь.

— Где вы живете? — спрашиваю я, пока мы спешим сквозь холодный день.

Его глаза обращены к небу и верхушкам зданий; он ищет снайперов и самолеты.

— Всего пару поворотов. Доктор, почему ей больно? Вы знаете?

Колеблюсь несколько секунд, прежде чем ответить.

— Думаю, что внутри ее раны, вероятно, остался осколок.

Он бормочет ругательное слово.

— Мне жаль.

Он качает головой.

— Нет. Учитывая такую перегруженность больницы, я понимаю, как такое могло случиться. По крайней мере, это один кусок.

Я надеюсь, что это один.

— Сколько ей лет?

— Девять.

Черт возьми. Вероятно, голодала и была очень уязвима для инфекции.

— Мы должны поспешить.

Он ускоряет темп, и я следую за ним по старым переулкам нашего разрушенного города. Несколько человек на улице, они либо заняты разговором, либо стоят в очереди в пекарне.

— Я – Кенан, — внезапно говорит он, и я поворачиваюсь к нему, рассеянная.

— Что?

— Кенан, — повторяет он и выдавливает легкую улыбку.

— Салама, — говорю я. Его имя кажется мне знакомым, как будто я однажды слышала его во сне.

Но прежде чем я успеваю распутать эту слабую нить узнавания, он останавливается. Перед нами здание. Или то, что от него осталось. Как и любое здание вокруг, оно пострадало от множества шальных снарядов и выстрелов. Краска облупилась и отслаивалась слой за слоем. Он пятиэтажный и, должно быть, когда-то был коричневым.

Кенан медленно открывает входную дверь здания и осторожно смотрит на меня. Я хмурюсь, не понимая. Все его поведение меняется. Как будто ему стыдно. Поднимаемся по бетонной лестнице со сколами по краям, пока не доходим до второго этажа. Их старая и деревянная дверь ведет в гостиную, которая выглядит так, будто прямо посередине взорвалась маленькая бомба. Сломанная мебель, ветхие стены и пыльные рваные ковры. С другой стороны, меня озадачивает состояние балкона. Он разрушен более чем наполовину; его куски явно упали на улицы внизу. Огромная дыра позволяет порывам зимнего ветра заморозить находящихся внутри. Стоя близко к краю, вы рискуете упасть.