Тридцать восемь квадратов (СИ) - Савье Оксана - Страница 2

Маша сжала кулаки в карманах халата.

— Это не мое дело, — произнесла она, удивляясь собственной холодности. — Вы можете позвонить сами.

Повисла неловкая пауза. Ева и Ника переглянулись, и Маша видела в их глазах растерянность. Они не знали, как себя вести, что чувствовать. Ника всегда была более открытой, эмоциональной — Маша видела, как девочка борется с желанием броситься к матери и страхом быть отвергнутой снова. Ева держалась настороженно, но в уголках ее глаз тоже блестели невысохшие слезы.

— Я... мне нужно собираться, — вдруг сказала Маша, и ее голос показался ей громким в тишине гостиной.

— Ты работаешь? — Кира вскинула брови, будто удивленная.

— Да. Учителем. — Маша развернулась к лестнице, не глядя ни на кого. — Девочки, завтрак на плите. Разогрейте в микроволновке.

Она поднялась наверх, чувствуя на себе взгляды. В спальне — их с Сашей спальне, хотя последние месяцы казалось, что они живут в ней как соседи — Маша закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

Руки тряслись.

Она прошла к шкафу, достала строгую блузку и юбку, которые носила в школу. Автоматически, не думая, начала одеваться. Сегодня у нее было три урока литературы в восьмых классах, потом классное руководство. График скользящий — то первая смена, то вторая. Сегодня повезло: можно было уйти из дома и не возвращаться до вечера.

Телефон завибрировал. Маша посмотрела на экран — сообщение от коллеги, напоминание о педсовете на следующей неделе. Она ответила коротко, убрала телефон.

Внизу послышались приглушенные голоса — Кира что-то рассказывала, девочки отвечали неуверенно, осторожно. Маша села на край кровати, сжав руки в замок.

Пятнадцать лет.

Пятнадцать лет она вставала в этом доме, готовила, убирала, стирала. Пятнадцать лет она была рядом, когда Ника болела ветрянкой и плакала по ночам. Когда Ева впервые влюбилась и вернулась домой с красными глазами, потому что мальчик предпочел другую. Когда Никита получил первую зарплату и неловко протянул Маше букет цветов, пробормотав «спасибо за все».

Она не родила их. Не могла родить — врачи поставили диагноз еще в первом браке, и это стало причиной развода. Ее первый муж хотел своих детей, и Маша не могла ему этого дать.

А потом появился Саша — усталый, растерянный мужчина с тремя детьми и сбежавшей женой. Он не обещал любви, не обещал счастья. Он просто сказал: «Мне нужна помощь. Я не справляюсь один».

И Маша согласилась. Потому что думала, что это ее шанс — быть матерью, быть нужной, быть частью семьи.

Теперь настоящая мать вернулась.

Маша встала, подошла к зеркалу, поправила волосы. Лицо смотрело на нее усталое, с морщинками у глаз и губ. Сорок пять лет. Не старая, но уже не молодая. Кира выглядела моложе — ухоженная, уверенная, красивая.

Она взяла сумку, документы, телефон. Спустилась вниз. В гостиной Кира сидела на диване между дочерьми, держала их за руки и что-то взволнованно рассказывала. Ника плакала, уткнувшись маме в плечо. Ева сидела прямо, но ее пальцы крепко сжимали ладонь Киры.

Маша прошла мимо, к выходу. Никто не обернулся.

Она надела туфли, накинула плащ. Рука легла на ручку двери.

— Маша, — вдруг окликнула Ева.

Маша обернулась. Девушка смотрела на нее через всю гостиную, и в ее глазах было что-то похожее на извинение.

— Ты... ты вечером будешь?

— Буду, — ответила Маша. — После шести.

Она вышла и закрыла за собой дверь.

Дождь усилился. Капли били по лицу, холодные, безжалостные. Маша шла к остановке, не оглядываясь на дом, в котором прожила пятнадцать лет.

На дом, который никогда не был ее домом.

В учительской пахло старыми учебниками и дешевым растворимым кофе. Маша сидела за своим столом у окна, перед ней лежала стопка непроверенных сочинений восьмиклассников на тему «Мой герой». Буквы расплывались перед глазами, строчки сливались в одно бесформенное пятно.

— Маш, ты как? — Ольга Петровна, учительница математики и единственная, кого Маша могла назвать подругой, присела на край стола. — Ты бледная какая-то. Заболела?

— Нормально, — автоматически ответила Маша, не поднимая головы. — Просто не выспалась.

— Еще бы высыпаться с твоим-то домашним хозяйством, — Ольга вздохнула, отпила из своей кружки. — Я вчера мужу говорю: вот Машка у нас какая молодец, и дом, и работа, и трое детей практически вырастила. А он мне: «Чужих детей не бывает, если любишь». Я и думаю — правда ведь.

Маша сжала ручку сильнее, оставив красную отметку на полях сочинения. Чужих детей не бывает. Пятнадцать лет она повторяла это себе как мантру. Пятнадцать лет она верила, что любовь важнее крови.

А теперь кровь вернулась.

— Машенька? — Ольга наклонилась ближе. — Ты точно в порядке? Может, домой пойдешь? Я подстрахую на последнем уроке.

— Нет, — резко ответила Маша и наконец подняла взгляд. — Нет, я останусь. Мне... мне здесь лучше.

Ольга внимательно посмотрела на нее, но расспрашивать не стала. Просто положила руку на плечо Маше, сжала ободряюще и отошла к своему столу.

Маша вернулась к сочинениям. «Мой герой — моя мама», — написала девочка Соня Миронова корявым почерком. — «Она всегда рядом, когда мне плохо. Она готовит вкусный борщ и никогда не кричит, даже когда я получаю двойки. Я хочу быть такой же, как она».

Маша закрыла глаза. Когда последний раз кто-то из детей говорил о ней так? Когда последний раз Ева или Ника говорили «моя мама», имея в виду ее?

Никогда.

Она была Машей. Просто Машей. Женой папы. Той, которая убирает, готовит, гладит. Той, которая всегда рядом, но всегда — чуть в стороне.

Телефон завибрировал. Маша посмотрела на экран — сообщение от Саши.

«Кира написала. Сказала, что дома. Это правда?»

Пальцы застыли над клавиатурой. Маша смотрела на сообщение, пытаясь понять, что чувствует. Злость? Обиду? Страх?

Пустоту.

«Да. Приехала утром», — написала она коротко.

Ответ пришел почти мгновенно: «Мы должны поговорить. Я приеду пораньше. К шести».

Маша убрала телефон, не ответив. Звонок на урок разрезал тишину учительской, и она собрала свои бумаги, встала.

Восьмой «Б» встретил ее привычным шумом. Дети орали, бегали между рядами, кто-то запускал бумажный самолетик. Маша вошла, закрыла дверь, и класс затих — не сразу, постепенно, волнами.

— Здравствуйте, — сказала она, положив журнал на стол.

— Здрасьте, Марья Александровна, — хором ответили ученики.

Маша открыла учебник, нашла нужную страницу.

— Откройте страницу сто двадцать три, — произнесла Маша, и ее голос прозвучал механически, отстраненно.

Урок тянулся бесконечно. Маша задавала вопросы, слушала ответы, исправляла ошибки в тетрадях. Но мысли были далеко — в доме на двести пятьдесят квадратов, где сейчас сидела Кира, где девочки, ее девочки, слушали рассказы о том, почему мама уехала, почему мама вернулась, почему все будет теперь по-другому.

— Марья Александровна, а вы плачете? — тихо спросила Соня Миронова, та самая девочка, что написала сочинение о маме.

Маша вздрогнула, провела рукой по лицу. Пальцы стали влажными.

— Нет, Сонечка, — ответила она, быстро вытирая глаза. — Просто... устала. Продолжайте читать.

Класс притих, и дети с опаской посматривали на учительницу. Маша отвернулась к доске, делая вид, что пишет что-то важное, а на самом деле просто стояла, сжимая мел в дрожащих пальцах.

В шесть вечера она вошла в дом и замерла на первом этаже.

На пороге стоял Саша, в расстегнутой рубашке, с растрепанными волосами и усталым лицом.

— Маш, — выдохнул он. — Заходи. Нам нужно поговорить.

Она прошла мимо него, сняла туфли. В доме пахло домашней едой — кто-то готовил. Не она. Впервые за пятнадцать лет ужин готовила не она.

В гостиной за столом сидела Кира. Перед ней стояла чашка чая, и она выглядела совершенно как дома — расслабленная, уверенная, будто и не уезжала. Рядом, на диване, сидели Ева и Ника.