Лекарь Империи 15 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 14

Я опустился на колени рядом с Валентиной. Пальцы на шею, пульс есть. Ровный, чёткий, около шестидесяти. Дыхание тоже есть, мерное, глубокое. Зрачки реагируют на свет, но вяло. Как будто она не в обмороке, а в глубоком сне. Или под наркозом.

Активировал Сонар. Быстро, поверхностно, потому что мне нужна была общая картина, а не детальный анализ.

Мозг — без патологий. Сердце — норма. Давление — чуть понижено, но некритично. Никаких признаков инсульта, инфаркта, отравления или травмы. Просто… выключились. Как лампочки.

— Двуногий, — Фырк сидел на стойке, разглядывая медсестёр с профессиональным интересом. — Я вижу их ауры. Знаешь, что интересно? Они… мерцают. Не так, как у нормальных двуногих — те светятся ровно, стабильно, скучно. А у этих — как будто помехи на старом телевизоре. Знаешь, такие полоски? Пш-пш-пш? Вот примерно так. Их ауры как будто… перезагружаются. Как те мониторы. Только тут перезапускается не железо, а люди.

Я понял.

Ментальное сканирование прошлось по больнице волной. Те, кто был под контролем Архивариуса — «спящие» — получили удар, который должен был разорвать ментальную связь. Сбросить чужое влияние. Очистить.

Но под раздачу попали и все чувствительные. Люди с развитой Искрой. Люди с тонкой нервной организацией. Люди, которые просто оказались не в том месте не в то время.

Дружественный огонь. Самый поганый вид огня.

А может это и были как раз те кто находился под влиянием? Точно знает только Серебряный.

Тарасов прибежал с аптечкой. Семён с каталкой.

— Живы, — сказал я, перемещаясь к Насте. Тот же осмотр, тот же результат. Глубокий обморок, без органических повреждений. — Обе живы. Просто отключились.

— «Просто», — повторил Тарасов с мрачной иронией. — Люди валятся без сознания, и это «просто».

— В палату их, — я поднялся. — Подключить мониторы, капельницу с глюкозой. Витальные показатели — каждые пятнадцать минут. Если в течение часа не придут в себя — зовите меня. Я хочу знать о каждом изменении.

— Может, реанимацию? — предложил Семён.

— Нет, — ответил я. — Должны справится так.

Тарасов и Семён аккуратно подняли Валентину на каталку. Коровин занялся Настей — несмотря на возраст и одышку, он обращался с ней бережно, как с ребёнком.

Я стоял в коридоре и думал.

Две медсестры — это только здесь, на нашем этаже. А сколько ещё по всей больнице? Центральная Городская — это огромный комплекс, сотни сотрудников. Если волна Серебряного накрыла всех…

— Фырк, — мысленно обратился я к своему пушистому радару. — Ты можешь просканировать здание? Хотя бы ближайшие этажи. Есть ещё пострадавшие?

— Двуногий, ты за кого меня принимаешь? — оскорбился Фырк. — За какой-нибудь примитивный сканер? Я — дух больницы! Я чувствую каждый камень, каждую трубу, каждую трещинку в штукатурке! Ну, в этом здании, по крайней мере. За пределами — увы, нет. Но тут… — он замолчал на секунду, принюхиваясь к чему-то невидимому. — Тут плохо, двуногий. На первом этаже упал санитар, в приёмном — ещё одна медсестра. На третьем — лаборантка. И это только те, кого я чувствую. Дальше мой радиус не достаёт. Больница большая, а я маленький. Ну, относительно маленький. Духовно я огромен!

Я выругался. Про себя, но выразительно.

— Серебряный, чтоб тебя, — прошипел я вслух. — Ты бы ещё ядерную бомбу сбросил. Для верности.

— Ну, справедливости ради, — заметил Фырк, — он предупреждал, что будет жёстко. Точнее, я слышал, как он сказал «аккуратненько». Но у менталистов «аккуратненько» — это примерно как у сапёров «немножко взорвать». Результат предсказуем. Шумно, пыльно и везде осколки.

Я достал телефон и набрал номер Кобрук. Она должна знать. Если по всей больнице люди падают в обмороки — это уже не побочный эффект. Это ЧП.

Гудок. Второй. Третий.

— Да, Илья? — голос Кобрук был напряжённым. Значит, уже знает.

— Анна Витальевна, у меня две медсестры без сознания. Состояние стабильное, угрозы жизни нет, но…

— У меня в приёмном то же самое, — перебила она. — И на первом этаже. И в терапии. Серебряный предупредил, что будут побочные эффекты, но я не думала, что настолько…

— Сколько всего?

Пауза. Я слышал, как она перебирает бумаги.

— Семь человек. Пока семь. Все — обморок, без повреждений. Должны прийти в себя в течение часа.

— Должны, — повторил я. — А если не придут?

— Тогда у нас с Серебряным будет очень неприятный разговор, — голос Кобрук стал жёстким, как скальпель. — Очень. Неприятный. Разговор.

Я отключился и прислонился к стене.

Семь человек. Семь сотрудников, которые просто выполняли свою работу и вдруг рухнули на пол, потому что какой-то столичный менталист решил «будить спящих».

А если среди этих семерых кто-то действительно был «спящим»? Если кто-то из них работал на Архивариуса — сам того не зная? Что с ними будет, когда они очнутся? Они вспомнят? Они поймут, что их использовали?

И самое паршивое — Ордынская. Которая пришла на работу, оставила вещи в раздевалке и исчезла. Пунктуальная, тихая Ордынская, которая боится собственной тени. Где она сейчас? Лежит без сознания в каком-нибудь тёмном углу больницы? Или…

— Двуногий, — Фырк потёрся о мою щёку. Непривычно тихо, без обычного сарказма. — Ты опять думаешь. Слишком много думаешь. У тебя от этого морщины будут. И залысины. И язва желудка.

— Фырк.

— Что?

— Найди Ордынскую.

Фырк посмотрел на меня. Потом кивнул — коротко, серьёзно.

— Сделаю, двуногий. Сделаю.

И исчез.

Не прошло и пяти минут, как по коридору застучали быстрые шаги. Маленькие, торопливые, не мужские.

Из-за угла вылетела санитарка — совсем молоденькая, лет девятнадцать, с круглыми от ужаса глазами и бейджиком, который болтался на шее, как маятник.

— Илья Григорьевич! — она чуть не врезалась в меня, затормозив в последний момент. — На складе! Там что-то странное! Там… там человек лежит! И ещё одна сидит! И она… она как неживая! Я зашла за бинтами, а там…

— Стоп, — я поднял руку. — Дыши. Медленно. Кто лежит? Кто сидит?

— Медбрат лежит! А сидит… — она сглотнула. — Та новенькая. Ордынская. Только она… она странная. Как кукла. Не моргает.

Я переглянулся с Тарасовым.

— Идём, — коротко бросил я ему. — Остальные — следить за пациентами!

Склад медикаментов располагался в конце коридора, за двумя поворотами. Обычно там было светло, чисто и скучно — стеллажи с коробками, холодильник для термолабильных препаратов, журнал учёта на столике у входа. Рутина.

Сейчас там было темно. Основное освещение вырубилось после второго мигания, работало только аварийное — тусклые красноватые лампы под потолком, от которых всё выглядело как декорация к фильму ужасов.

На полу, между стеллажами с физраствором и коробками с перевязочным материалом, лежал медбрат. Молодой парень, лет двадцати пяти, в голубой форме. Лежал на боку, подтянув колени к груди, как младенец. Дышал ровно. Спал.

А рядом, на ящике с физраствором, сидела Елена Ордынская.

Сидела прямо, как статуя. Руки на коленях, спина ровная, голова чуть запрокинута. Смотрела в одну точку — куда-то в стену, и не моргала.

Вид у неё был жутковатый. Бывают такие фарфоровые куклы — красивые, но мёртвые? Вот примерно так она и выглядела. Фарфоровая кукла в белом халате. Сломанная причем.

— Ну и картинка, — пробормотал Тарасов, опускаясь на корточки рядом с медбратом. Пальцы на шее проверка пульса. — Этот жив. Просто спит. Глубоко спит, как после наркоза. Зрачки реагируют. Дыхание ровное. Жить будет.

Я подошёл к Ордынской.

— Лена? — позвал я. — Ты меня слышишь?

Ничего. Ноль реакции. Зрачки расширены, но не реагируют на свет. Пульс — есть, ровный, замедленный. Дыхание поверхностное.

— Двуногий, — Фырк материализовался рядом с ней и заглянул ей в лицо. — Вот она где! Это не обычный обморок. Это что-то… ментальное. Её аура замкнулась в кокон. Как будто она сама себя заперла изнутри. Или кто-то её запер. Знаешь, как устрица захлопывает раковину? Вот примерно так. Только устрица — это она, а раковина — это её собственная защита. И она не собирается открываться. Ни за какие коврижки.