К нам едет… Ревизор! (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 21

Я чуть развернулся, будто намереваясь уже уходить. Но напоследок добавил:

— Я, признаться, к вам попал совершенно случайно, милостивый государь. Алексей Михайлович велел зайти, коли будет возможность, но вышло так, что я застал вас в… неподходящий момент. Бывает.

Я говорил это нарочно, тщательно выстраивая для него ложную, но удобную картину. Мне было важно, чтобы в его голове сложилась именно эта версия, потому что тогда Татищев будет бояться не меня, а фигуры куда более весомой. А как следствие он станет действовать осторожнее, чем если бы решил, что перед ним всего лишь удачливый прохожий.

— И со своей стороны я искренне рекомендую вам, сударь, всё же воспользоваться этим предложением, — закончил я, подводя итог нашей деловой беседе. — А уж там, во время вашего визита к больному, мы сможем с вами и поговорить обстоятельно. Ну право, не станем же мы обсуждать такие вещи здесь, прямо посреди улицы.

Татищев молчал несколько секунд, глядя в одну точку и прокручивая в голове возможные ходы. Наконец он поднял на меня глаза и произнёс уже без прежней резкости, но с настороженностью:

— Вы же понимаете, сударь, что из-за этого визита у меня могут быть серьёзные неприятности… тут ведь, — он запнулся на долю секунды и добавил тише, — не всё от меня одного зависит. За многим здесь следят.

Я прекрасно понимал, о каких именно «неприятностях» говорил доктор. За всем этим слишком явственно проступала одна и та же тень. Визит к ревизору, несомненно, был бы истолкован городским главой как непозволительная вольность и выход из-под контроля.

— Ну, полагаю, если вы отклоните визит, то проблемы у вас могут быть не меньше, а даже и больше, — ответил тогда я.

Глава 10

Татищев ничего на это не сказал. А я, будто бы между делом, поёжился.

— Вот холодно всё-таки, сударь! — сказал я, переводя разговор на пустяки. — А слава Богу, у нас хоть не до тридцати градусов опускается. Я слыхал, в Сибири бывает и такое… кошмар, право слово.

Татищев аж дёрнулся, словно от пронизывающего ветра, словно он ощутил теперь же сибирский мороз своей кожей. В этом движении были и понимание, и страх. А еще — мгновенная оценка того, что может последовать. Мой намек был истолкован верно.

Доктор помолчал секунду, потом ещё одну, но все-таки сдался:

— Хорошо. Я… я принимаю приглашение Алексея Михайловича. Буду сегодня же, к вечеру.

Я лишь коротко кивнул, не позволяя ни торжеству, ни удовлетворению отразиться на лице.

— Отличное решение, — ответил я. — Право, отличное. Всего вам хорошего, господин Татищев.

Я развернулся и пошёл прочь от калитки, не оглядываясь.

Я прекрасно понимал, почему Татищев назначил визит именно на вечер. Это был чистый расчёт — в сумерках меньше случайных свидетелей. Татищев не хотел, чтобы его заметили и побежали с докладом к городскому главе.

И вместе с этим я ясно видел и другую сторону: вечер удобен ему, но опасен для меня. В темноте удобно не только приходить, но и исчезать. Если кому-то покажется, что я слишком много узнал, то именно ночь станет самым удобным временем, чтобы меня просто убрать.

Я пошёл обратно к постоялому двору уже не спеша, намеренно выбирая путь подлиннее. Хотелось ещё раз взглянуть на город, проникнуться его нуждами, пропитаться этими картинами и звуками. У одной из ям на дороге застряла телега, и извозчик, по колено в грязи, ругался на чём свет стоит, а прохожие только качали головами и шагали себе мимо. Ни чинить дорогу, ни помогать здесь никто не собирается.

У колодца две женщины спорили с водовозом, который требовал лишнюю копейку за ведро.

— Да сколько ж можно, батюшка, это ж не вода, это ж слёзы наши…— причитала одна из них.

Но водовоз только отмахивался и тянул своё.

Мимо меня прошёл городовой с покрасневшим лицом и в облаке винных паров. Он едва держался прямо, но при этом смотрел на всех так, будто именно он здесь хозяин, и исключительно потому ни в чём себе не отказывает. Привык, стало быть, что за это его не наказывают, а только лишь больше боятся.

Эти мелкие, вроде бы незначительные картины складывались в одну. Всё это можно было бы прекратить, если бы власть воспринималась как служение, а не как выход к кормушке. Эта мысль саднила почти физически, будто заноза под кожей.

В задумчивости я подошёл к постоялому двору и поднялся по скрипучей лестнице к нашей комнате. Дверь была закрыта, но не на щеколду. Войдя, я сразу увидел, что Алексей Михайлович не спит. Он сидел на кровати, опершись локтями на колени, и пальцами медленно тёр виски, словно пытался унять боль.

— Ну, как у вас самочувствие, Алексей Михайлович, как спалось? — спросил я.

— Плохо мне спалось, — признался он без всяких прикрас. — Совсем дурно. Ворочался, думал… всё казалось, что вот-вот кто-то постучит или войдёт. Голова гудит, будто колокол. И не от болезни одной это, а от всего, что вокруг происходит.

Ревизор замолчал, провёл ладонью по лбу.

— Отчего же вы не спали-то? — спросил я, снимая шинель и аккуратно вешая её на спинку стула.

— Да не до сна мне было… Ждал от вас дурных новостей. Ну, выкладывайте, как вы сходили. Однако ж я рад уже тому, что вы вернулись целым.

Я подошёл к столу и стал выкладывать на него покупки — завёрнутый в холстину хлеб, узелок с крупой, кусок солёного сала.

— Вот, как видите, Алексей Михайлович, удалось кое-что прикупить, чтобы мы с вами не остались без ужина, — сказал я.

Ревизор посмотрел на стол, нахмурился.

— А почему это мы должны были остаться без ужина? — уточнил Алексей, явно смутившись самой постановкой вопроса. — Я вот как раз вас ждал и хотел пригласить вас поесть вместе со мной.

Я сел напротив Алексея.

— А потому, Алексей Михайлович, что перед моим выходом в город хозяин двора сообщил мне, что содержание наше никто более не оплачивает. Кормёжку отменили, и проживание тоже теперь за наш счёт.

Слова мои повисли в воздухе.

— Ах вот оно как! Экие же гады… — прошипел ревизор сквозь зубы.

— Это первый их открытый ход, — добавил я спокойно. — Перекрыли кислород, чтобы вы сорвались или уехали. Поэтому я и прикупил нам поесть, а заодно кое-что узнал. Например, в лавке, где я брал эти продукты, практикуется недовес под прикрытием таксы.

Ревизор вскинул бровь.

— И сколько?

— Почти на четверть.

Алексей тяжело выдохнул, растирая колени ладонями.

— Это уже не жульничество, — признался он. — Это уже не лавочная хитрость… это налог бандитский какой-то!

Я тут же коротко рассказал Алексею Михайловичу о том, что произошло в лавке. Поведал, как заметил подложенную щепку и «случайно» попросил перевесить товар. Как добился того, что лавочник сам себя выдал перед очередью, а после вынужденно закрыл лавку.

Мне было важно, чтобы ревизор понял не только то, как тут ловчат торговцы. Пусть сам уразумеет, что я умею вскрывать такие вещи чисто, не поднимая шума.

Алексей слушал внимательно, пальцы его медленно постукивали по столу.

— Надеюсь, вы там не устраивали скандал и не выявили себя? — уточнил он, подняв на меня взгляд.

— Нет, — заверил я. — Всё вышло так, будто это просто неудачная минута для самого лавочника. Но по своему опыту могу вам сказать, что это не одна лишь хитрость. Без отмашки такая схема работать не будет.

— Отмашки… — повторил ревизор так, словно пробуя слово на вкус. — Значит, есть те, кто это дело прикрывает.

Я развел руками.

— А после того я зашёл в аптеку и прикупил лекарств, чтобы вам полегче стало, — продолжил я и достал из кармана аккуратно завернутую склянку, поставив её на стол между нами.

Он посмотрел на неё, явно удивившись.

— Неожиданно приятно, благодарю. И… вы ведь что-то заметили и в аптеке?

— Заметил, — ответил я, не делая паузы. — Во-первых, там торгуют тем самым хинином, который по ведомостям есть, а по отчётам «в продаже отсутствует», и теперь мне стало ясно, почему и где он на самом деле оседает. А во-вторых, аптекарь настойчиво порекомендовал мне обратиться к доктору Татищеву, потому что, дескать, без доктора это лекарство принимать не рекомендуется.