Возмездие - Милас Мари - Страница 6

– Следи за тем, чтобы шрам был прикрыт. Лишние вопросы ни к чему. – Отец отошел к столу и схватил бабочку. – Как ты знаешь, Патрик не владеет языком жестов, поэтому постарайся сегодня просто кивать. Даже прямой осанкой можно доказать всем, что ты – Торн.

Я кивнула, как он и просил меньше минуты назад, но в голове так и крутилось: «А что, если сегодня я перестану быть Торн?»

***

Мы с Оли вошли в приемный зал особняка (ага, у нас был приемный зал, как у чертовой королевской семьи), и она нежно сжала мою ладонь.

– Не переживай. Постарайся насладиться вечером. В конце концов, здесь есть твое любимое шампанское, – она подмигнула.

Слава богу, мне удалось убедить отца, что Оли необходимо быть со мной сегодня вечером. Иначе… иначе я бы задохнулась к чертовой матери от гнева или паники.

«Была бы моя воля, я бы выпила бутылку виски только для того, чтобы вырубиться до утра.»

Оли тихо рассмеялась и встала за мою спину, поправляя корсет платья.

– Мне кажется, мы слишком туго затянули…

Я покачала головой. Да, легкие горели от давления, но лучше привыкнуть, что до конца дней мне придется бороться за легкий, спокойный вдох.

Я развернулась к ней, быстро обняла, уткнувшись носом в ее темные волосы, уложенные в красивую прическу, а потом отстранилась. Оли была еще в самом расцвете сил, она всегда говорила, что жизнь после сорока только начинается, поэтому я совсем не ощущала нашей разницы в возрасте.

«Все в порядке, Оли. Спасибо, что сегодня ты рядом.»

Я бы могла раскрыть ей свой секрет и прошептать эти слова на ухо. Оли – мой единственный друг. Самый верный и близкий. Но… я не могла рисковать. Достаточно того, что мое сердце все еще стояло камнем в горле из-за того, что какой-то незнакомец узнал меня… Не просто узнал – он был в курсе помолвки.

Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.

Я выругалась в сотый раз с того момента, как покинула клуб.

– Я всегда буду рядом, дорогая, – шепнула Оли и прошла в дальнюю часть зала, где в основном был персонал.

Я стиснула зубы. Эта женщина хоть и работала на мою семью, но всегда была для меня чем-то большим. Она должна стоять рядом со мной.

Взгляд обвел помещение, скорбно и блекло украшенное летящими тканями и розами на столах. Можно было бы выбрать хотя бы мои любимые цветы ради приличия.

Белые розы, белые ткани, белый фарфор – все это не про праздник, а про гребаное удушье. Отец всегда выбирал именно белый: «символ чистоты, статуса, власти», как он любил повторять, будто мы участвуем в бесконечной фотосессии для Forbes.

На деле же зал выглядел палатой для душевнобольных.

Под куполообразным потолком висела хрустальная люстра – огромная, многослойная, сверкающая, будто собранная из осколков льда. Свет падал на людей, придавая их лицам холодный оттенок: чиновники, судьи, сенаторы, партнеры отца и их жены с застывшими улыбками.

Они стояли группами с бокалами шампанского и вели пустые разговоры, перекрикивая рояль, где пианист отыгрывал бессмысленную мелодию, которая с таким же успехом могла быть похоронным маршем.

Столы, покрытые белыми скатертями, были заставлены серебряными подносами с канапе и устрицами. На каждом лежали идеально сложенные салфетки и миниатюрные карточки с именами гостей, будто мы собирались подписывать дипломатический договор, а не отмечать мою помолвку.

Вдоль стен возвышались колонны, украшенные лентами и живыми розами, но даже цветы казались холодными. Ни одного оттенка, который любила я: ни мягкого персика, ни глубокого изумруда, ни даже капли горького шоколада. Все чужое, от пола до потолка.

Запах дорогого парфюма, смешанный с тяжелыми нотами табака, окутал меня со спины, а запястья коснулась грубая ладонь. Удивительно, как на руке за все годы, что отец хватал именно в этом месте, не образовались выемки.

– Вот ты где, милая, – отец развернул меня, и я одарила его отработанной нежной улыбкой. Его губы коснулись моей щеки, а на ухо прозвучало тихое предупреждение: – Только посмей все испортить.

Улыбка не дрогнула, а когда он отстранился, я сказала:

«Все прекрасно, папа. Чудесный вечер».

Рядом с отцом стоял Патрик, пожиравший меня глазами.

– Что она сказала? – поинтересовался он, поправляя воротник рубашки.

Его бледные, больше похожие на седые, волосы были зачесаны и уложены гелем. Мне захотелось закатить глаза. Кому нравились мужчины, которые выливают на себя больше средств для укладки, чем женщины?

– Бьянка сказала, что не может дождаться, когда на ее пальце появится помолвочное кольцо, – отец рассмеялся и поднял мою руку перед лицом Патрика.

Господь, дай мне сил. Аминь.

– О, – щеки Патрика побагровели. – Конечно. Давайте начнем.

Отец выпустил мою руку, и мой жених наклонился, чтобы поцеловать ее. В этот момент мне захотелось выдернуть ладонь и со всего размаху врезать ему по лицу. Но я застыла. Ничего. Только еще шире улыбнулась, как дрессированная собачонка с ошейником, на котором выгравированы данные хозяина.

– Ты будешь самой красивой невестой, – выдохнул он с той сальной восторженностью, которая вызвала тошноту.

«А ты будешь самым жалким мужем, если я не придушу тебя до свадьбы», – сказала я жестами, пока отец отвернулся. Патрик, наверное, подумал, что я призналась ему в любви или типа того.

Кольцо с огромным бриллиантом, которым можно было бы убить, скользнуло мне на палец.

– Пойдем, дорогая, – отец нетерпеливо подтолкнул меня вперед, выведя на середину зала.

Люди повернулись к нам. Их улыбки были натянуты, а аплодисменты такие же сухие, как потрескавшиеся ладони. Я чувствовала, как сотни взглядов прожигают кожу, оценивая платье, осанку, улыбку, послушание. О, и, конечно, гребаный булыжник на моем пальце.

Рояль смолк, сменившись официозной тишиной. Патрик взял меня под руку так, словно я уже принадлежала ему. От его пальцев тоже пахло сигарами. Просто великолепно.

– Дамы и господа, – голос отца разрезал пространство зала, – сегодня мы отмечаем союз двух семей. Союз, который укрепит Чикаго, как никогда прежде.

Я стояла рядом с Патриком и думала:

«А если бы я сейчас закричала? Просто сорвала с себя это платье, туфли, кольцо, и закричала? Сколько секунд мне дали бы прожить?»

Патрик наклонился ко мне, его губы почти коснулись моего уха.

– Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал. Не представляешь, как я хочу тебя трахнуть. Мне так интересно – издаешь ли ты звуки в постели?

Гнев затопил меня так сильно, что я затряслась всем телом. Кровь закипела, и я уже готова была вырвать руку и влепить ему пощечину, но тут дверь зала отворилась, словно врата куда-то в поднебесье, и вошел… он.

– Прошу меня простить, я немного опоздал.

Позади него рухнул охранник, чей лоб был пробит ножом с золотой рукояткой.

А я… потеряла сознание, потому что корсет действительно оказался слишком туго затянут.

– Отойди, придурок, – чей-то грубый, но совершенно безразличный голос пробился сквозь шум в ушах.

От меня оттолкнули какого-то широкоплечего мужчину, который выглядел достаточно угрожающе, чтобы я снова потеряла сознание.

А потом я увидела глаза.

Глаза, которые напоминали остывшую лаву, принявшую самый темный цвет. Затем губы с идеальным луком Купидона. А потом и все черты обладателя грубого голоса, чья красота была по-настоящему устрашающей. Ни одной плавной линии. Ни лоска. Ни блеска зачесанных гелем волос. Ни мягкости при усмешке, посланной мне.

Нож появился перед моим лицом, и я вздрогнула. Он вырежет мне глаз? Зачем ему мой глаз?

Мужчина, увидев панику на моем лице, наклонился к уху и прошептал:

– Прошлое платье сидело на тебе лучше.

Я почувствовала, как холодный кончик ножа коснулся ложбинки на груди, потом скользнул ниже, надрезая декольте платья. Незнакомец убрал нож и разорвал корсет руками.