Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых (СИ) - Абдулова Мария - Страница 17

— Ага, щас! — огрызается Кобелев и заводит Дилю себе за спину.

— Гриша, — пытается она возразить, но он тут же поворачивается к ней и с горящими глазами заявляет:

— Я тебя не отпущу! Даже не думай! Чтоб с тобой там бог знает что сделали?!

— Да что ты несешь, сопляк?! Кто с ней что сделает? — возмущается мать, а у Дили и вовсе дар речи пропадает. Она такой решимости от Гриши совершенно не ожидала.

— То и несу, что вижу! — отрезает он и, скривившись, дает понять, что думает о их укладе жизни. — Слышал я про ваши ебанутые обычаи — гнобить ни за что ни про что девчонок, а то и убивать!

— Да как ты смеешь!

— Гриша, все не так.… — пытается Диля его успокоить, но мать сводит на “нет” все ее попытки.

— Убери руки от моей дочери, орыс проклятый, пока я не позвонила племянникам, и тебе не показали твое место!

— О, ну, вот что и требовалось доказать. Как чуть — так сразу угрозы и толпой гасить! — смеется Гриша наигранно, а Дилю трясти начинает от паники и всей этой ситуации, с каждой секундой все больше выходящей за рамки хоть какой-то нормы.

— Хватит! — взрывается Диля, не в силах больше терпеть. — Мама, приди в себя уже, наконец!

— Я? Я должна прийти в себя, когда моя дочь….

— Ты, мама, ты! Если хочешь, чтобы мы, наконец-то, пошли домой! — отрезает Диля, взывая к здравому смыслу матери. И кажется, вполне успешно, потому что Алия Омаровна недовольно поджимает губы, но ничего не говорит, дав возможность провернуть тот же трюк с Гришей.

— Гриша, пожалуйста, отпусти меня, мы с мамой пойдем домой, — просит Диля спокойно, насколько это вообще возможно в ее состоянии, вот только Кобелев — крепкий орешек и очень упертый, так что приходится пустить в ход тяжелую артиллерию: под возмущенный взгляд матери коснуться его щеки и заверить тихим, нежным шепотом. — Со мной все будет нормально, обещаю. Мама… она просто взрывной человек — не более, но у нас дома вполне цивилизованная обстановка, никто никого не бьет и уж, тем более, не убьет.

— И я типа должен верить? — приподнимает Кобелев скептически бровь и тут же отвечает сам. — Нет, Диль, вместе пойдем, если уж на то пошло. Познакомлюсь с твоим отцом. Представлюсь, как у вас там положено.… это… женихам или кому там… представляться и тогда…

— Каким еще женихам? — вновь встревает мать, а потом и вовсе вызывает у Дили желание суициднуться любым подручным способом. — Опоздал немного, жених у Дилары вообще-то уже имеется.

Сказать, что Диля в шоке — не сказать ничего. Ей и в голову не могло прийти, что мать поднимет тему со сватовством Айдара.

Диля переводит испуганный взгляд на Гришу, готовая объясниться, да только Кобелеву никакие объяснения не требуются. Он смотрит на ее мать таким взглядом, будто та ему прогноз погоды соседнего региона вещает и невозмутимо тянет:

— И? Меня этот ваш жених должен смутить? Или че?

У Алии Омаровны от такой непрошибаемости разве что челюсть не падает, а у Дили вырывается нервный смешок. Кобелев же продолжает:

— Чхать я хотел на ваших женихов. И на ваше дозволение, если что, тоже. Как мы с Диларой решим — так и будет, ясно?

Мать приподнимает бровь, мол, “неужели?”, а Диля невольно улыбается, понимая вдруг, что в эту секунду влюбилась окончательно и бесповоротно.

Ибо никто никогда не выбирал ее и не позволял выбирать ей. Всегда либо нужды других были в приоритете, либо традиции, либо вера, либо «что люди скажут», либо еще что-то, но только не ее желания. А Гриша, будто никого и ничего не видит, кроме нее, и это настолько впечатляет, что Диля готова прямо сейчас принять его кошмарнейшее и совершенно неуместное предложение.

— Весело тебе? — обращает Алия Омаровна на Дилю взбешеный взгляд. — Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда отец узнает, что путаешься с каким-то шайтаном. Живо домой! Уже с Рымбаевыми ее сговорили, а она устроила тут…

— Мама, ну, что ты городишь?! Мы с Айдаром просто друзья и…

— Так это Малосольный что ли? — со смешком уточняет Гриша, а потом и вовсе начинает смеяться. — Ну, вы и выбрали, конечно…

— Ой, кто бы говорил! — кривиться мать. — Ты-то у нас кто? Что предложить можешь? Голь перекатная!

Кобелев бледнеет, а у Дили все внутри сжимается. Видеть его униженным невыносимо.

— Мама, прекрати! — цедит она, задрожав от гнева. Ее пусть хает и ругает, но его — не смеет трогать.

— А ты помалкивай, проблемы только создаешь! Через пять минут, если дома не появишься — можешь и вовсе не возвращаться! — отрезает мать и, ничего больше не говоря, разворачивается и уходит.

Диля смотрит ей вслед, и такая тяжесть опускается на плечи, что поднять взгляд на Гришу кажется непосильной задачей.

— Жизнь моя, — аккуратно коснувшись ее подбородка, вынуждает он посмотреть на него.

— Прости за это все, — шепчет Диля со слезами.

Ей так неловко, стыдно и обидно.

За него обидно, за эту несправедливость и шкурное, потребительское отношение матери. Но Гриша качает головой, не позволяя ей продолжить.

— Нет, Диль, не надо, — заключает Гриша ее горящие от стыда и мороза щеки в свои теплые ладони, и смотрит, будто в самую душу. — Тебе не за что извиняться. Твоя мать… Да ну ее к черту! Слушай, я пойду с тобой и поговорю с твоим отцом, и…

— Нет, нет, нет, — лихорадочно качает Диля головой, зная, что вот так, как снег на голову — не лучшее решение.

Она не боится отца, просто его нужно подготовить, дать время обмозговать ситуацию, но не брать нахрапом. Однако, как бы она не пыталась донести сию здравую мысль до Гриши, он ни в какую не соглашается.

“С тобой пойду и точка!”.

Проспорили целую вечность, пока Кобелев не выдал:

— Диль, мы все равно пойдем вместе, даже не пытайся переубедить.

— А как же “мы с Дилей решаем”? — язвит она, исчерпав все аргументы.

— Так и есть, но сейчас ты пытаешься оттянуть неизбежное — это во-первых, а во-вторых, какой бы национальности не был отец, он для своей дочери хочет решительного мужика, готового взять ответственность…

— А ты действительно готов? — все еще не верит Диля, что это не ради того, чтобы сохранить лицо и попросту понтануться.

— А по-твоему, мне заняться больше нечем, как только вокруг не шибко сговорчивой девчонки крутиться?

Резонно, конечно. И Диля все прекрасно понимает — мороки с ней куда больше, чем веселья, однако все равно почему-то задевает.

— Ну, так и найди сговорчивую, — психнув, хочет уйти, но Гриша не позволяет. Вновь заключает ее насупленное личико в свои ладони и с улыбкой заглядывает в глаза.

— Диль, ну ты чего? Я же наоборот… Никто мне не нужен. Только ты одна. С ума по тебе схожу, — выдыхает он хрипло и, наклонившись, касается губами ее губ, постепенно углубляя поцелуй. Нежно, но напористо.

Диля приоткрывает рот, и тут же чувствует, как язык Гриши касается ее неба, завладевая, нежно, сладко охаживая, лаская язык, подстегивая ответить. И Диля отвечает. Робко, несмело, но с каждой секундой включаясь все больше и больше, забываясь настолько, что весь мир отходит на второй план. Остаются только жадные губы и руки ее Гришеньки, его загнанное дыхание и… до Дили не сразу доходит, что это такое твердое прижимается к ее животу, а когда приходит осознание, становится лишь горячее.

К счастью, Кобелев находит силы прерваться. Отстранившись, прислоняется к ее лбу своим и дышит рвано с закрытыми глазами, Диля тоже дрожит, цепляясь обледеневшими пальчиками за его куртку, слушая, как кровь набатом стучит в висках.

Она никогда раньше такого не испытывала, и сейчас не могла поверить, что так вообще бывает.

— Все будет хорошо, — шепчет Гриша, прижимая ее к своей груди, укутывая, будто теплым одеялом своей уверенностью. — Ничего не бойся. Мне плевать, кто там против, и кто к тебе посватался. Я может, Диль, и голь перекатная, и мне нечего пока предложить, но я… Я так сильно.… Так сильно в тебя влюбился, что готов на все, лишь бы только ты счастлива была и ни в чем не нуждалась. Просто доверься мне. Доверься и обещаю, ты не пожалеешь.