Смерш – 1943 (СИ) - Ларин Павел - Страница 7

Я опешил от его напора. И от простоватой наглости тоже.

— Сеня! — рявкнул Назаров, но как-то не очень зло. Больше для порядку. — Рот закрой. У тебя язык, что бабкино помело. Отрежу ведь когда-нибудь.

— Так я ж для поднятия боевого духа, товарищ майор! — ничуть не смутился водила, козырнув с какой-то лихой небрежностью. — Видите, лейтенант зеленый весь, краше в гроб кладут. Ему хорошее настроение нужно! Карета подана, прошу занимать места, согласно купленным билетам.

— Карета… — проворчал Назаров. — Заводи, балабол.

— Есть! — отрапортовал Сеня и подмигнул мне. — Залезайте, товарищ лейтенант. Сзади немного трясет. Так оно и к лучшему. Всю заразу выбьет. Считайте, что на каруселях скачете. Эти, которые с лошадками.

Я двинулся к автомобилю. Попутно изучал его внешний вид. Лобовое стекло — плоское, откидное, испещрённое мелкими трещинами-паутинками. На нём, прикреплённая изолентой, — пропускная карточка штаба фронта с грозными фиолетовыми печатями.

Салон — голый металл пола, два сиденья, обтянутых потрескавшейся кожей, из которой торчит конский волос. И никаких приборов, кроме самых необходимых.

Абсолютный аскетизм. Эта тачка предназначена не для комфорта, а для войны.

Майор уселся впереди, по-хозяйски. Сеня одним движением завел машину.

Мотор издал яростный рев, чихнул и заработал ровно, мощно.

— Садись, — Назаров указал на заднюю часть, где вместо сидений была просто металлическая лавка с парой ящиков.

Я втиснулся на указанное место. Теперь под задницей вибрировала холодная сталь.

— Держите зубы, товарищ лейтенант! — Хохотнул Сеня, перекрикивая рев мотора.

Он врубил первую передачу с хрустом, который заставил бы современного механика плакать кровавыми слезами. Сцепление бросил резко. «Виллис» рванул с места, как взбесившийся пес, которого спустили с цепи.

Меня откинуло назад, прямо спиной о борт. Ветер мгновенно ударил в лицо, загудел в ушах.

— Слушай вводную, Соколов! — голос Назарова перекрывал рев мотора и свист ветра. — Мы едем в расположение 2-й танковой армии. Поселок Свобода. Штаб контрразведки СМЕРШ. Работы по горло. В районе действуют диверсионные группы абвера. Плюс дезертиры, паникеры и прочая сволочь. Твоя задача на первое время — смотреть, слушать и делать то, что скажу. Инициативу не проявлять. Ты пока «зеленый». Понял?

— Так точно, — ответил я, стараясь изобразить лицо попроще.

Врал, конечно.

Буду смотреть, буду слушать. Ясен хрен. Но вот насчёт «зеленого»… Перестал быть таким лет двадцать назад. Другой вопрос — пока лучше не выделяться. Нужно осмотреться, понять что к чему.

Сеня лихо объехал яму посреди дороги. Похоже на воронку. Меня подбросило вверх. Доктор был прав. Хоть бы доехать до места, не растеряв последние мозги по дороге.

— Эх, жди меня и я вернусь. Только очень жди… — пропел Семен. — Товарищ майор, может, срежем через балку? Там дорога ровнее!

— Через балку, Сеня, только на тот свет срезать, — осадил его Назаров. — Там саперы еще не закончили. Езжай, как положено.

— Понял, не дурак! — отозвался водила.

Я прикрыл глаза. Старался абстрагироваться от происходящего. И подумать. Прикинуть дальнейшую стратегию.

Джип снова подпрыгнул на ухабе, меня больно приложило плечом о железную стойку

Добро пожаловать в сорок третий, товарищ майор. Ах ты, черт. Товарищ лейтенант. Теперь так.

«Виллис» не ехал в общепринятом понимании этого слова. Он скакал по ухабам как взбесившийся бык на родео.

Американская рессорная подвеска может и считается вершиной инженерной мысли где-нибудь в Детройте, но перед курским чернозёмом, развороченным танковыми траками, она спасовала.

Я чувствовал себя мешком с битой в хлам посудой, который швыряло из угла в угол. Каждые пять минут меня подкидывало и било плечом о стойку. Контузия отзывалась в затылке глухим, ватным гулом. Словно кто-то методично долбил в набат, обернутый мокрой подушкой. Во рту стоял привкус металла и пыли. Прикусил язык.

— Сержант, ты дрова везешь или людей? — не выдержал я после очередного прыжка на кочке, когда зубы клацнули так, что искры посыпались из глаз. — У меня сейчас позвоночник в штаны ссыплется!

— Виноват, товарищ лейтенант! — весело отозвался водитель, лихо выворачивая «баранку». При этом его лицо вообще не выглядело виноватым. Наоборот. Было каким-то подозрительно счастливым, — Это не я, это география такая! Но другой дорогой нельзя. Слышали, что товарищ майор сказал? Там мы уедем, знаете куда? — Семён оглянулся, подмигнул мне одним глазом, — На тот свет. Помчим на всей скорости. Так что лучше потерпеть здесь.

Назаров сидел молчал. Не обращал внимания на дорогу, на наши разговоры. Он сосредоточенно смотрел вперед. О чем-то размышлял. Лицо — каменная маска, меж бровей залегла глубокая, как шрам, складка. Его что-то сильно беспокоило.

Минут через двадцать мы въехали в зону оперативных тылов Центрального фронта.

Мимо, обдавая нас гарью, сизым дымом и пылью, ползли бесконечные колонны грузовиков. Не просто машины. Настоящие «ветераны».

Первыми шли ЗИСы. Угловатые, будто вырубленные из цельного куска железа и сосны. Кабины — тесные, плосколобые, с двумя прямоугольными стеклами-глазницами.

Краска, когда-то зеленая, сейчас была сложной палитрой войны –рыжие подтеки ржавчины, серая корка засохшей грязи, матовые пятна металла. На крыльях и дверцах мелом нарисованы номера и условные знаки — язык, понятный только своим.

Следом тянулись американские «Студебеккеры». Их кабины — обтекаемые, с округлыми крыльями, выглядели чудаковато на фоне угловатых «ЗИСов». Шесть массивных колес с мощным протектором вгрызались в землю. Уверенно катили длинный, как вагон, деревянный кузов.

Все машины были наглухо запечатанны брезентом, из-под которого доносился глухой, мощный стук. Везут что-то очень тяжелое.

Наравне с колонной автомобилей, по обочинам, шла пехота. Так близко, что я мог разглядеть лица солдат.

В горле отчего-то встал ком. В прошлой жизни видел их только в граните памятников, на пожелтевшей хронике да в фильмах о войне. А сейчас — вот они. Прямо тут. Живые. Настоящие. Из плоти, матерных словечек и какой-то удивительной, неистребимой силы.

Шли не парадным строем. Просто двигались вперед. Гимнастерки на спинах потемнели от пота. В некоторых местах выцвели до белизны. Пилотки сбиты на затылки или засунуты за пояс.

Винтовки Мосина, ППШ с круглыми дисками, тяжелые скатки шинелей, саперные лопатки, котелки — все это позвякивало, скрипело, жило своим ритмом. Сапоги, покрытые коркой грязи, месили землю с методичной, упорной злостью.

Лица… Не плакатные. Пыльные, решительные, усталые. Кто-то жевал травинку, глядя по сторонам. Кто-то переговаривался с товарищами. Кто-то просто молча топал вперёд.

Внезапно над монотонным гулом моторов и топотом тысяч подошв взлетел звонкий наигрыш гармони. И молодой, чуть хриплый голос. Он запел… частушки. Реально.

Это было неожиданно. Сам не знаю, почему. Мне казалось, пехота непременно должна строем выводить что-то героическое, а тут — просто веселые куплеты и смех.

— Эй, сержант! — крикнул высокий, жилистый боец. — Притормози, браток! Пыль глотать надоело! Имей совесть!

— Пыль, пехота, она полезная! — со смешком крикнул в ответ Сеня. Он не сбавлял хода, но старался держаться бровки. — Чтоб злее были! Чтоб фрицев били на раз!

В строю грохнул смех. Хриплый, мужской, грубый.

— Так может тогда до Берлина подбросишь? — С хохотом спросил другой солдат.

— До Берлина пешком надежнее! — усмехнулся Семен, — Техника, она сломаться может. А русский солдат — никогда!

По строю снова прокатился смех.

Я смотрел на них во все глаза. Странное это чувство. Отвечаю. Видеть тех, кто принес победу, вот так, прямо перед собой.

Они прекрасно знают, что там, за горизонтом, их ждут «Тигры» с лобовой броней в сто миллиметров, «Фердинанды», минные поля плотностью в две тысячи штук на километр и смерть, воющая пикирующими бомбардировщиками.