Смерш – 1943 (СИ) - Ларин Павел - Страница 4

Но тогда всю оставшуюся жизнь буду видеть эти глаза. Глаза детей, которые смотрят сейчас на долбанную гранату.

И есть второй вариант. Группа захвата по-любому вот-вот ворвётся сюда. Главное — не дать заложникам погибнуть.

Решение пришло мгновенно. Холодное и твердое, как гранитная плита.

Я прыгнул с места. Не от гранаты. К ней. Бросился вперед, чувствуя, как рвутся связки от запредельного напряжения.

Крестовский что-то кричал. Стрелял в меня из своего «Люгера». Пуля ударила в бок, пробила кевлар, обожгла ребра.

Плевать.

Я упал на бетон ровно в тот момент, когда граната коснулась пола.

Сгруппировался. Подтянул колени к груди. Накрыл «лимонку» собой. Животом.

Поднял голову. Сам не знаю зачем. Встретился взглядом с женщиной в клетке. Она смотрела на меня с ужасом и надеждой.

А потом мир исчез.

Взрыва я не услышал. Только почувствовал удар. Такой силы, словно по мне проехал товарный поезд. Боль была яркой. Сознание не смогло её обработать и просто выключило рецепторы.

Но спасительная темнота не наступала. Вместо нее пришел Свет.

Взрывная волна гранаты нарушила магнитный контур «Колокола». Накопленная энергия вырвалась наружу, смешиваясь с плазмой взрыва и моей угасающей жизнью.

Я почувствовал, как меня разрывает на атомы. Но не физически. Сознание выдернуло из тела, как старый гвоздь из доски.

Я видел себя со стороны. Изломанная фигура в окровавленном бронежилете. Видел, как врывается группа Сазонова. Видел, как падает прошитый очередью Крестовский.

Но главное — я видел, что заложники живы. Всё получилось.

Оказывается, у боли есть вкус.

В моей прошлой жизни она была острой, стерильной. Пахла медицинским спиртом, анестетиком и холодным металлом хирургических зажимов. Случались ранения, не один раз. Знаю, о чем говорю. Поганые ощущения.

Здесь же, в вязкой темноте, окутавшей сознание после ослепительной вспышки на складе, боль чувствовалась иначе. Она была тяжелой. Липкой. И гнилой.

Попытался набрать воздуха, но грудь сдавило так, будто сверху меня привалило бетонной плитой. В ребрах чувствовалась тупая, ноющая боль. В горле першило. Драло наждачкой. Я что, наглотался битого стекла?

Закашлялся. Тело скрутило спазмом. Этот звук — сухой, лающий, сиплый хрип — показался чужим. Будто голос не мой.

— Тише, тише, служивый… Не надо так рваться. Швы разойдутся, опять штопать придется. Головушку свою пожалей, она у тебя и без того — как бубен треснутый теперь.

Голос доносился словно сквозь плотную вату. Женский. Глухой от усталости. С особой ноткой бабьей жалости.

Я с трудом разлепил веки.

Сначала была муть. Размытые пятна, пляшущие тени. Потом проступили источники света. Желтого, дрожащего, тусклого. Вообще не похоже на ровное, мертвенное сияние больничных галогенок.

А больница — это единственное место, где я должен находиться. Если выжил после взрыва. Если не выжил, ситуация та же. Только вместо реанимации — морг. И там вряд ли со мной кто-то будет разговаривать.

Следом пришел запах. Ударил в ноздри концентрированной волной.

Нет, это точно не клиника. В больничке пахнет хлоркой, кварцеванием и стерильностью. Здесь воняло кровью, ядерным табаком-самосадом, немытыми мужскими телами и почему-то сырой, мокрой землей.

— Пить… — язык ворочался с трудом. Он распух, словно кусок мяса, который бросили в пыль и долго пинали ногами.

Надо мной склонилась тень. Я моргнул несколько раз, фокусируясь.

Женщина. Белый платок повязан низко, по самые брови. Лицо серое, землистое. Под глазами залегли темные круги. Ей могло быть двадцать, а могло быть и сорок. Медсестра, похоже. Или санитарка.

Она поднесла к моим губам жестяную кружку. Край оказался неровным, с острой зазубриной, которая царапнула губу.

— Пей, милок. Помаленьку. Глоточками. Не торопись.

Вода была теплой, отдавала тиной и ржавым железом. Но сейчас для меня это — нектар богов.

Я жадно сделал несколько глотков, проливая влагу на подбородок. Мозг медленно начал запускать шестеренки. Со скипом.

Склад. Секта. Псих Крестовский. Граната. Это — хронология событий. Факт — я жив. Чудо? По-любому.

— Где Сазонов? — попытался приподняться на локтях, — Где группа? Они вышли? Мы взяли этих ушлепков?

Медсестра посмотрела на меня с бесконечной жалостью, как смотрят на буйных или блаженных. Поправила колючее суконное одеяло.

— Какая группа, милок? — тихо спросила она, вытирая мой подбородок краем халата. Руки у неё были шершавые, с обветренной кожей — Побило твоих. Всех побило. «Мессеры» налетели на переправе. От вашей полуторки только щепки и остались. Водителя сразу насмерть. Тех, что возле кабины сидели, — тоже. Тебя и еще одного капитана из кузова выкинуло. Капитан… его считай на части разорвало. А ты вот… живучий. В рубашке родился, лейтенант.

Я замер. По спине прокатилась холодная волна мурашек. Слова падали в сознание тяжелыми камнями, пазл не складывался.

«Мессеры»? Полуторка? Переправа? И с хрена ли я вдруг стал лейтенантом?

Что за бред несет эта женщина?

Может, я в коме? На психушку вроде не похоже. Медсестра какая-то странная. Говорит, будто вчера из деревни приехала. Халат еще какой-то дурацкий. Задом наперед одет.

Я осторожно повернул голову влево. Профессиональная привычка взяла верх над паникой. Сначала собираем факты, оцениваем ситуацию и только потом делаем выводы. Эмоции — в сторону.

Освещение было… мягко говоря, странным. Несколько керосиновых ламп «летучая мышь», подвешенных на крюках к почерневшим деревянным балкам. Фитили чадили, оставляя копоть на стекле.

Помещение… Ну тоже ерунда какая-то. Это не палата. Это — нора.

Низкий потолок подпирали столбы из неокоренных сосновых стволов. На них давил бревенчатый накат. Стены обшиты грубым горбылем, местами — просто выровненная лопатой земля. С потолка кое-где свисали корни. Землянка.

Вдоль стен тянулись нары. Реально нары. Не кровати, а настилы из жердей.

Рядом лежал человек, замотанный в бинты так, что видно только нос и глаза. Бинты не белые — серые, стираные, с бурыми пятнами проступившей сукровицы. Бедолага без перерыва стонал, метался в бреду.

— Мама…не надо… Марусю береги…

Чуть дальше сидел мужик лет сорока. Крепкий, жилистый, с грубым, простоватым лицом. Из одежды — кальсоны на завязках и нательная рубаха с бурыми пятнами. Левая рука на перевязи, сквозь бинты сочится кровь.

Он деловито, здоровой рукой сворачивал «козью ножку» — самокрутку из куска газеты. Движения были отточенными, автоматическими. Насыпал махорку, лизнул край бумаги, скрутил, чиркнул керосиновой зажигалкой.

Дым поплыл в мою сторону. Едкий. Пахнет настоящим табаком. Никакой «химии». Нюхал бы и нюхал.

Рядом с мужиком, привалившись спиной к бревенчатой стене, устроился на нарах совсем молодой парень. Голова перебинтована, одна нога в лубках. Он смотрел на курильщика с жадностью.

— Дай затянуться, дядь Петь, — попросил пацан.

— Обойдешься, Санек, — спокойно ответил мужик, выпуская струю дыма в потолок. — Тебе доктор что сказал? Лежать и не дёргаться. А ты дымить собрался.

— Да что тот доктор понимает⁈ — Санек ударил кулаком по колену, поморщился от боли. — Мне обратно надо! Понимаешь? На передовую! Там ребята сейчас врага бьют, а я тут валяюсь!

Мужик с «козьей ножкой» — дядя Петя — покосился на парня, стряхнул пепел в консервную банку, стоящую на полу.

— Вернешься, не переживай. Война, брат, дело коллективное. Незаменимых у нас нет. Подлечишься — и вернешься. Куда ты сейчас поскачешь на одной ноге? Фрицев костылем пугать?

— Зубами грызть буду! — вскинулся Санек. Его глаза подозрительно заблестели. Слезы, что ли? — У меня счет к ним, дядь Петь. Личный. Они деревню мою сожгли. Мать, сестренку малую… Я когда фрица вижу, аж руки трясутся. От злости. А ты говоришь — лежи. Как тут лежать⁈

Слушал этот разговор, и пытался понять, кто из нас псих. Я или эти двое, которые на полном серьезе рассуждали о фашистах. О передовой. О войне.